София чуть отошла от толпы, окружившей ее семью.
— Миледи, право же…
— Будет, будет тебе, дорогая. — И леди Апперли похлопала ее по плечу с поразительной для такого хрупкого существа силой. — Выше голову. Все это ерунда и обязательно пройдет.
Впервые в жизни София посмотрела на леди Апперли по-настоящему. За грубоватым поведением и усеянным морщинами лицом скрывался понимающий ум, отчетливо различимый в ее взгляде. Пусть покрасневшие глаза и близоруки, но в них теплится мудрость, скопившаяся в результате нескольких десятков лет внимательных наблюдений.
Нижняя губа Софии задрожала, она прикусила ее.
— О, теперь ты меня заметила, да? — продолжила леди Апперли. Она кивнула на Хайгейта. — Ты мне, конечно, сейчас не поверишь, но в один прекрасный день ты вспомнишь этот вечер и поймешь, какой большой опасности избежала.
Гнев вырвался на поверхность, и София втянула в себя побольше воздуха, чтобы высказаться вслух. Леди Апперли ничего о ней не знает! Ничего!
— Не хорохорься. Только дай Хайгейту шанс и увидишь, права я или нет.
София так стиснула веер, что несколько пластин сломались.
— Дать ему шанс? Да всего полчаса назад вы спрашивали меня, почему я на него накинулась!
— Возможно, я изменила свое мнение.
— Изменили мнение? — Еще несколько пластин несчастного веера хрустнули. Должно быть, с возрастом леди Апперли окончательно выжила из ума, другого объяснения быть не может. — Да что вообще дает вам право говорить о моем будущем?
Леди Апперли вздернула свой весьма значительный подбородок.
— Опыт, моя дорогая. Если тебе повезет и ты доживешь до моих лет, то откроешь для себя все выгоды моего положения.
Точно, выжила из ума. Учитывая мамино происхождение, общество никогда не даст Софии такой власти.
— Я не понимаю…
Ее перебил смешок.
— Поймешь, если тебе достанется моя судьба. Только вообрази — я могу говорить что угодно любому, и никто не посмеет перечить мне. Зато самой себе я могу противоречить сколько угодно. Я даже могу заставить всех этих молодых девиц ерзать и ежиться, требуя, чтобы они неукоснительно придерживались правил приличия, хотя сама при этом считаю их полнейшим вздором.
София помотала головой.
— Но…
— Только дай своему графу шанс, и в один прекрасный день ты поднимешься на самое высокое место в обществе. А учитывая его возраст, этот шанс выпадет тебе скорее раньше, чем позже. Вдова, если она ведет себя осмотрительно, может делать все, что пожелает.
С этими словами леди Апперли развернулась и поплыла сквозь толпу, покачивая павлиньими перьями, оставив Софию с открытым ртом. Причины, по которым никто не отправил вдову в Бедлам[5] сто лет назад, оказались выше ее понимания.
— И что все это значит?
София повернулась и наткнулась на проницательный взгляд Хайгейта. Вот еще один, который замечает слишком многое. И если после леди Апперли осталось лишь слегка неуютное ощущение, Хайгейт буквально раздевал ее. София едва подавила порыв скрестить руки и прикрыться ими, как щитом. Не в силах выдержать этот испытующий взгляд, она уставилась на его аккуратно завязанный галстук. В таком узле не было ничего чрезмерного и фальшивого.
— Понятия не имею. Мне кажется, к старости она слегка помутилась рассудком.
Хайгейт наклонил голову, пытаясь поймать ее взгляд, но София упорно смотрела поверх его плеча. Плохая мысль. На глаза тут же попалась Джулия, стоящая рядом с Кливденом и принимающая восторженные добрые пожелания от Генриетты Аппертон.
— София. — Хайгейт буквально прошипел ее имя, негромко и жестко, но достаточно властно, чтобы оно прорвалось сквозь гул толпы.
И добился своего. Она невольно посмотрела ему в глаза.
— Я не давала вам позволения называть меня по имени, милорд.
— Тем не менее я буду так к вам обращаться.
— Вы не…
Его рука сомкнулась на ее запястье, как кандалы, остатки веера выпали из вялых пальцев.
— Идемте со мной.
Как бы сильно ей ни хотелось сбежать из этого помещения, София не сдвинулась с места.
— Идемте, — повторил Хайгейт, и взгляд его смягчился.
Нет, она не позволит себе размякнуть и сдаться! Она хочет оказаться как можно дальше от этого кошмара, но не по его приказу. И не с ним. Сейчас ей хотелось только одного — вернуться домой, где можно, как раньше, поддаться слезам в уединении своей комнаты.
И Джулия…
К горлу подступило рыдание. Ей не позволено даже столь маленькое утешение. Чем сестра ее успокоит? Впредь, закрывая глаза, она будет представлять только одно — Джулию, стоящую рядом с Кливденом…
Опустив голову, София сдалась и позволила Хайгейту увести себя из переполненного бального зала, смутно угадывая, что он бормочет какие-то извинения проходящим мимо благожелателям.
— Как по-вашему, что вы вообще делаете? — прохрипела она.
— Увожу вас домой, — произнес он неопределенным тоном. — Вы не очень хорошо выглядите.
София не может приехать домой и войти в комнату, которую делит с сестрой, но куда ей тогда деваться? Даже то, что Хайгейт сопровождает ее, помолвлены они или нет, уже находится за пределами допустимого. Помолвлены, боже милостивый, во что она позволила себя втянуть?
— Вам нельзя. Это неприлично.
