Палата была не большая, рассчитанная на четверых. Большой стол у окна и четыре кровати – вот и все убранство больницы. За небольшой ширмочкой стоял умывальник, а туалет был в общем коридоре. Скромненько.
Леру я узнала сразу. Она полулежала на кровати и рисовала. Светлые волосы паклями свисали из под повязки на голове, накрученной на манер тюрбана, ключицы и плечики торчали из под больничной робы, а левая рука была зафиксирована гипсом, но даже в таком состоянии она рисовала. Рисовала с таким воодушевлением, словно не было вокруг ни обшарпанных стен, ни повязок, ни других людей. Она творила.
- Добрый день, - я поздоровалась со всеми присутствующими, подходя к малышке, которая даже не подняла взгляд, когда посторонний вошел в палату. – Добрый день, Лера. – Я подошла вплотную, чуть загораживая свет, чтобы привлечь ее внимание.
- Добрый, - поздоровалась девочка, отрывая взгляд от листа бумаги, зафиксированного скрепками на обычном картоне.
- Меня зовут Алина, я работаю вместе с твоим папой, - начала я, честно говоря не решаясь назвать себя ни подругой, ни девушкой, ни, тем более, невестой. – Твой папа сейчас в коридоре, разговаривает со следователем. Меня он попросил передать тебе одежду и еду.
- Спасибо, - нерешительно ответила она.
Сразу засунув нос в пакеты, Лера откинулась обратно на кровать, недовольно покусывая губы.
- Все в порядке? – все же уточнила я, расставляя на столе принесенный обед.
- Можно вас попросить о помощи? – она подняла на меня свои глазки. «Папина копия» - пронеслось в моей голове, но в ответ я лишь кивнула.
В чем причина недовольства я поняла сразу. Мы особо не выбирали вещи, взяли то, что показалось нам наиболее удобным для ношения в больнице – легинсы и футболку. Но, учитывая загипсованную руку, надеть все это великолепие будет не так просто.
Некоторое время пришлось повоевать с робой, потому что сниматься она никак не хотела, а потом пришлось «изобретать велосипед». В смысле придумывать способ, как просунуть в довольно узкий рукав футболки загипсованную руку и как просунуть голову, никак не повредив тюрбан. Задача была не из простых, но мы справились.
Возликовавшие, но изрядно вспотевшие, мы победоносно хлопнули по рукам, решая что теперь нам и море по плечо. В смысле можно приступить к полноценному обеду. От мяса и сладкого Лера отказалась сразу, зато бульон пришелся ей по душе. Перелив в большую чашку – чашек меньше чем супная тарелка в доме Андрея видимо не водилось принципиально – мы обе устало привалились к стенке у кровати.
Я не знала что говорить, Лера тоже не особо жаждала общения, все чаще прикрывая глаза от усталости.
- Приляг, - посоветовала я, когда с бульоном было покончено. – Наверное тебе стоит отдохнуть.
Без лишних вопросов, Лера легла в кровать, вновь берясь за рисунок. Мельком заглянув я обомлела. Очень качественный набросок, выполненный приличной техникой. Конечно, были огрехи, но сам факт того, что у Леры такой талант – а это был именно талант, а не просто набитая рука – поражал.
- Вот здесь необходимо подправить крыло, - посоветовала я. Голубь, которого так старательно вырисовывала девочка был превосходен, но, с анатомической точки зрения, получился небольшой конфуз - крыло было задрано слишком высоко.
Бросив на меня удивленный взгляд, Лера без лишних объяснений «спустила» крыло на положенное ему место, лишь взглядом спрашивая: «Ну как?». Я кивнула.
- Вы художница? – все же спросила она то, что видимо ее терзало.
- Не совсем. Я рекламщик, но очень долгое время рисовала. Да и сейчас, нет-нет, да сяду за мольберт. Я больше по пейзажам. – Неожиданно призналась я.
- А я по животным. Как называется художник, рисующий животных?
- Анималист, - ответила я.
Папа ворвался в палату с непроницаемым лицом.
Лерка, которая только минуту назад сидела рядом со мной и со спокойным видом обсуждала преимущества пейзажистов от маринистов подскочила с кровати, бросаясь в родные объятия.
- Папочка… - всхлипнула она. Потом еще раз. Потом еще. Истерика набирала обороты. Лера рыдала спрятав лицо у папы на груди. Что-то пыталась говорить, но из-за всхлипов было не понятно что именно. Андрей держался разве что на честном слове. Наверное только мое присутствие или не желание оконфузиться рядом с дочерью сдерживало его от слез.
- Все хорошо, теперь все будет хорошо… - шептал он ей, нерешительно поглаживая по забинтованной голове. – Девочка моя, теперь все будет хорошо.
Лера кивала, верила, но остановиться уже не могла. Словно открылся кран, в котором все никак не заканчивалась вода.
Соседи по палате – две мамочки с совсем маленькими детьми, да девочка лет двенадцати – удивленно смотрели на эту картину.
- Так, что за слезы? Что за истерики? – окрикнул строгий голос медсестры. – Успокоительное надо?
- Нет, - качнула головой я, здраво полагая, что от успокоительного будет не легче. Ей надо выплакаться в родное плечо.
- А может все таки надо? – нерешительно подала голос одна из мамаш. – Ее вон колбасит.
