Пусть там что-то всё ж изменилось. Но звала туда – тишина.
Но манили – покой и воля. Но вели – и чутьё, и свет.
Где избавиться вмиг от боли? Лучше места – пожалуй, нет.
И поэтому надо было оказаться в Царицыно снова.
Рай? Неужто? Да что-то вроде рая ближнего, право слово.
Пусть – остаток, пусть – отзвук рая. Пусть – фантазия, пусть – мечта.
Существуют ведь, не сгорая, удивительные места.
Сохраняются. Выживают. Изменяются – но слегка.
Долго тайны свои скрывают. И загадочны – сквозь века.
Читал я стихи свои в ту пору довольно часто.
И, тем более, был обещан мне за чтение – гонорар.
А средства к существованию были мне очень нужны.
И решил я с собою взять, на чтение это, Зверева.
Я сказал ему:
– Толя, меня приглашают стихи читать, в театре одном, в Царицыно.
Зверев буркнул:
– Да? Хорошо.
Я сказал ему:
– Толя, представь, мне за чтение это – заплатят.
Зверев хмыкнул:
– Ну, наконец-то понял кто-то, что чтение, друг мой, и не чьё-нибудь там, а твоё, подчеркну, особое чтение стихов, которое было, и есть, и будет всегда уникальным, неповторимым, – это тоже большая работа.
Я спросил:
– Ты поедешь со мной?
Зверев сразу ответил:
– Поеду.
И вот, в назначенный день, мы поехали с ним в Царицыно.
Разыскали театр, в котором предстояло стихи мне читать.
Нас встретили шумной толпою симпатичные люди, актёры. Молодые, весёлые, дружные. Приветливые, оживлённые.
Молодые женщины, очень интересные, – как же, актрисы! – надо марку держать им, быть привлекательными всегда.
Парни, крепкие, даже спортивные, так могло показаться, подтянутые, словно все, как один, готовые к репетициям и спектаклям.
Все актёры театра в Царицыно.
Все встречали сегодня нас.
Ну и что с того, что не знали их мы доселе, что мы их видели, сразу всех, нарядных, взволнованных и общительных, в первый раз!
Важно – то, что мы с ними встретились.
Труппа славная. Коллектив.
Так скажу я. В них был, заметил я, добрый свет, сплошной позитив.
Актёры:
– Приехали! Здравствуйте!
Я:
– Здравствуйте!
Зверев:
– Привет!
Актёры:
– Давайте знакомиться!
Назвали свои имена. Так много их было, что я, признаться, теперь их не помню.
Я – актёрам:
– Позвольте представить: Анатолий Зверев, художник.
Зверев, щурясь:
– Да, это я.
Всполошились актёры:
– Зверев? Это вы? Тот самый? Серьёзно?
Зверев – им:
– Конечно. Тот самый.
И актёры:
– Ну, чудеса!
Зверев – им:
– Доживём, надеюсь, мы сегодня и до чудес.
Актёры:
– Вот это встреча! Сам Алейников к нам приехал, да ещё и вместе со Зверевым!
Я – актёрам:
– Значит, судьба.
Привели нас актёры в театр.
И настало время читать мне актёрам стихи свои.
И читал я стихи. Говорить мне приходится часто об этих, в годы прежние, чтениях. Так уж получалось. Выходит, нужны были чтения эти людям. Что с того, что меня не печатали? Наплевать на это. Подумаешь, что ни шаг, то сплошные запреты! Люди слушать умели тогда. Люди сами решали, что им было близким, а что – далёким. И стихи мои были в ту пору, героическую, орфическую, – им действительно необходимы.
И надо сказать, что слушали актёры меня – замечательно.
Внимание их оказалось – поистине изумительным.
Такого теперь, посреди затянувшегося «как бы времени», с его абсурдом и хаосом, с дичайшей подменой ценностей, с бессмысленной вседозволенностью всеобщей, давно уже нет.
А тогда, в минувшие годы, со всеми их, оптом, сложностями, жива была – человечность, и радость была жива.
И если стихи читал я собравшимся слушать людям, то в душах их оставались надолго мои слова.
После чтения моего пригласили меня и Зверева все актёры в большую комнату, где накрыт был длиннющий стол.
На столе – бутылки с вином. И закуски. Всё честь по чести.
Вот какие были актёры. Было всё у них – по-людски.
Мне вручили конверт с деньгами, заработанными, за чтение.
Поместились все за столом.
Все мы – выпили и закусили.
Начались потом – разговоры.
Зверев – мне:
– Хорошо ты читал. Да ещё вот и заработал. Молодец, Володя! Хорэ!
Я:
– Ты знаешь, устал я, Толя. Напряжение было большим.
Зверев – мне:
– Значит, надо выпить.
И налил в стаканы вина.
И мы с ним вино это – выпили.
Один из актёров, рослый, стройный, весёлый парень, был за столом – тамадой. И тосты он говорил – затейливые, забавные. И шутил. И ритм задавал особый – застолью нашему.
И в руках его появилась – гитара. И стал он петь задушевно – романсы старые. И пел он их – замечательно.
Зверев слушал его с удовольствием. И спросил его вдруг:
– Старик! Помнишь песню – «Цыплёнок жареный»?
И ответил актёр:
– Да, помню.
Зверев, этак лукаво:
– Спой!
И актёр тогда – спел «Цыплёнка».
И воскликнул Зверев:
– Бодрит!
И сказали ему актёры:
– Нарисуйте что-нибудь нам.
Зверев их оглядел. Сказал:
– Сколько вас? Поскорей считайте. И несите сюда бумагу. Чтобы столько было листов, сколько здесь, за столом, людей. И несите – чем рисовать. Всех я нынче увековечу!
И актёры разволновались. Побежали – искать бумагу. И нашли какую-то мятую, желтоватую пачку листов. И какие-то карандаши. Принесли. Положили на стол.
