Брошенный без присмотра, на произвол судьбы, штурвал покачивался, слегка вертелся, двигался, сам собою.
Мотор исправно работал. Катер шёл в никуда.
Не удалось разбудить и никого из артистов.
Что-то надо было ведь срочно делать! Что-то необходимо было немедленно предпринять! Иначе… Иначе всякое могло быть.
И тогда Леонард – сам встал за штурвал.
Сроду он этого раньше не делал. Понятия никакого не имел, что это такое – вести катер правильно по курсу.
Какой там курс! Куда – вести? Как – вести?
Где он, компас? Где вообще – север, юг, запад, восток? Резкий ветер свистел, завывал за распахнутой дверцей рубки. Отчаянно кричали чайки. Горизонт покрывался мглой. Хлопья и волокна тяжёлой, густой, безразлично нависающей над морем, серой мглы были уже рядом, наверху, по сторонам, везде.
Леонард – решил действовать, как Бог на душу положит. По наитию, по чутью.
Он стоял за штурвалом – и куда-то вперёд и вперёд вёл катер, в каютах которого дрыхнул и вдребадан пьяные люди.
Он вёл катер, ощущая сейчас ответственность свою – за то, что он делает, за всех товарищей своих.
Он был уже совершенно трезв.
Как в детских мечтах, ощущал он себя опытным, прекрасно знающим своё морское дело, суровым, хоть и несколько романтичным по натуре, не лишённым сентиментальной жилки, но, прежде всего, практичным, хладнокровно рассчитывающим все свои действия, а потому и удачливым капитаном.
Иногда мелькала в голове и шальная мысль.
Велик был соблазн – вот взять да и вырулить не в один из сахалинских портов, а прямиком в Японию!
Был же здесь случай, да и не один, когда пьяный мужик засыпал – в лодке с работающими моторами, а просыпался – там, в стране восходящего солнца.
Что почувствовала бы труппа драмтеатра, если бы пробудилась за границей?
По расстоянию – не так уж она и далеко отсюда, эта заграница. Капиталистическая. Но и восточная. И даже дальневосточная. Следовательно, – со своим, особенным, неповторимым колоритом. И то сказать! Острова. Города-мегаполисы. Промышленность. Но там же, поскольку всё у них там поблизости одно от другого находится, совсем рядышком – и природа. Горы. Храмы. Сакэ. Сакура. Высоко в облаках – Фудзияма. Узорные кровли. Фонарики. Гейши. Самураи. Мечи. Обычаи. Домики, вроде игрушечных. Иероглифы. Бухты. Сопки. Куросава. Акутагава. Хокку. Танки. Душистый чай. Словом, сон. Или просто грёзы. Тем не менее, для кого-то – это явь. Повидать бы однажды, хоть одним глазком, эту явь!..
Но Леонард отгонял от себя подобные мысли.
Он был сейчас – один за всех. Он принял решение. И он обязан был это своё решение – выполнить. Должен был всех, по существу, спасти.
И он привёл катер к берегу!
Уже стемнело, когда Леонард разглядел далеко впереди тускло мерцающие сквозь сплошную пелену мглы портовые огни.
Он растолкал капитана. Вылил на него ведро воды. Разбудил-таки. Непросто было это сделать.
Капитан, чертыхаясь, вылез наверх, поглядел вокруг, потом – на мерцающие огни порта впереди, потом взглянул внимательно на Леонарда и выдавил:
– Ну и ну! Дела-а!..
Ещё разок, попристальнее, поглядел на Леонарда:
– А ты, брат, герой!
Леонард показал ему на штурвал:
– Ты хоть сейчас доведи катер до порта!
– Сделаем! – живо откликнулся капитан.
Он на глазах трезвел. Он понимал, что стал свидетелем чуда.
– Надо же! – сказал он. – Выручил, брат. А то… могли бы и того!..
– Могли бы, – сказал ему Леонард, – да не стали. Передумали. Некогда нам. Пожить ещё надо.
– Это уж точно! – поддержал его капитан. – Пожить всем нам ещё ох как надо!
Он крепко ухватился за штурвал и привёл переваливающийся с волны на волну, иногда захлёстываемый солёными водяными выплесками и жгуче-холодными брызгами катер в порт.
Артисты начали просыпаться только тогда, когда катер уже пришвартовался. Они вылезали один за другим наверх, не вполне ещё осознавая, где они сейчас находятся.
Капитан рассказал им – кто их спаситель.
А Леонард только отшутился:
– Мог бы в Японию вас привезти, да передумал: кому вы там нужны? Выбирайтесь на берег. Живите на Сахалине. Здесь вы нужнее. Творите искусство, жрецы прекрасного!..
Только и всего.
Артистичность сказывалась в его повадках, в манере поведения, в умении говорить, – не показная, а врождённая. Даже в том, как он одевался – вроде бы и небрежно, во что придётся, без изысков, без дурацкого следования моде, было бы удобно, да и всё тут, – была видна его артистичность.
