— Был я тогда священником флотского экипажа, жил там же — комната у меня келейная была при казарме. Раз октябрьской ночью, в первом, помнится, часу, явились ко мне два офицера и передали приказание духовного флотского начальства следовать за ними, во флотский арестный дом, по делу чрезвычайной важности, имея при себе все необходимое для исповеди и покаяния. Ну, напялил я ризу, епитрахиль под нее, сунул за пазуху требник, медный крест и отправился за своими архангелами. Арестный дом находится тут неподалеку, между казармами экипажа и Лазаревским адмиралтейством. В небольшой комнате сидели несколько жандармских офицеров и судейских чинов. Мне наскоро объяснили, что нужно формально присутствовать — преступник, мол, безбожник — при казни великого злодея, а вытребовали именно меня, потому как определенного для сих нужд священника Брестского полка, отца Авимелеха, нигде не могут сыскать. Бывать мне ранее в подобной ипостаси не приходилось, потому я сначала растерялся, а потом как-то сразу очутился уже в тюремном дворе. Все как перед глазами стоит... Был самый глухой час ненастной осенней ночи. Двор, обнесенный со всех сторон высокой стеной, слабо освещался качающимися на ветру двумя электрическими фонарями в жестяных колпаках. Их неровные лучи высвечивали бледные лица замерших в шеренге солдат-первогодков. На погонах их лежал вензель «49» — сорок девятый Брестский полк, сиречь — тот, что примкнул в ноябре пятого сначала к бунтовщикам матросам, а опосля, дабы спасти жизнь свою, оченно резво лишал жизни других. Посереди двора, на деревянном возвышении с перилами, — кучка вершителей суда, меня и подвели к ним, поставили внизу, у ступенек. Супротив, под стеной флотских казарм, громоздится непонятное сооружение — не сразу сообразил даже, что это эшафот с виселицей. И тут я узрел злодея. Стоит на эшафоте — высок, крепко сложен. Одесную{4} от него вахмистр с шашкой наголо. Тут кто-то над моей головой стал читать приговор военного суда. Батюшки! Да это ж Афанасий Матюшенко, вожак матросской вольницы на «Потемкине», недавно изловленный, рисованный портрет коего я зрил незадолго перед этим в «Вестнике морского духовенства». Но там, на портрете, было, помнится, лицо дегенерата. Непостижимо: этот — совсем иной. Стоит спокойно, с достинством, ноги чуть расставлены, непокрытая голова поднята, смотрит прямо, лишь временами повернется влево и сплюнет. Неужто не боится?.. «Был главным организатором мятежа, с самого начала подстрекал нижних чинов к неповиновению начальству и произносил возмутительные речи...»,- доносится сверху. «Господи, спаси люди твоя и помилуй! — бормочу я про себя. — Вот сейчас, господи, смолкнет голос, кто-то кому-то скомандует, этому молодому, сильному парню накинут на шею удавку, и через несколько мгновений из окроваленных уст вылезет прокушенный в смертной муке язык. О, господи, отврати!». Сбоку от эшафота шагает взад-вперед ражий палач в черном, в черной же маске, тень от него так и шастает по стене. А я, знай себе, шепчу: «Господи, озарением твоим чувствую, не злодей, не злодей он, но лишь заблудший, — неужто допустишь смертоубийство? Захлестнет удавка шею, и не будет душе страдальца исходу, воссмердит душа в бренном теле. А я, боже, служитель твой, — неужто и должен благословить его на вечные муки? Нет! Вот возьму сейчас и выйду со двора, небось без попа они его не посмеют придушить?» В это время палач остановился, будто споткнулся, боком этак двинулся в нашу сторону, стал рядом со мной, запрокинул вверх голову в маске:
— Вашьскородь, — голос хриплый, придушенный, — вашьскородь, дык сколь мне причитается? — спрашивает.
— Ты что, пьян? — зашипели сверху. — 25 рублей тебе причитается. Марш на место!
Палач, как конь, переступая ногами, топчется на месте.
— Ни-и! В Киеву чичас 50 целковых кладут за опасных. А энтот — ух, опасен! Так что я несогласный.
— Как, как несогласны?!
— Несогласный — и все тут! — В голосе ката твердь. — Дурака нашли — за четвертак! Полета гоните — и точка! На помосте растерянно зашептались:
— Да обещайте этому ублюдку пятьдесят.
— По смете не положено.
— Монстр, животное. И уже громко:
— Слушайте, господин палач, да подите же сюда. Пятьдесят, пятьдесят получите! Идите на место.
— Ну, ну, — кат громко высморкался и пошел к эшафоту.
— А я, охолонутый ужасом, — продолжал отец Артемий, — не верил своим ушам. Люди, православные люди, призванные вершить правосудие, торгуются, сколько стоит удушить человека! И гром не гремит. И земля не разверзается. И тут понял я: уйди — и эта свора без тебя очень даже запросто придушит бедолагу, а я, грешный поп, может быть, в последнюю минуту еще ему понадоблюсь. Правда, очень может статься, он плюнет мне в лицо — за всех за этих. Но все равно, все равно мне нужно быть тут...
Отец Артемий замолчал, тоскливо глянул на канистроч-ку. Алексей плеснул не глядя. Пальцы попа дрожали, когда он пил.
