Батюшка участвовал почти во всех погружениях и очень любил в перископ глядеть. Припав лиловым глазом к окуляру, причмокивал, крякал, крутил бородищей и, очевидно забывшись, срамно поминал божью матерь, чем особенно восхищал матросов. Вообще матросы считали отца Артемия чуть ли не за своего, хвастались перед надводниками своим батюшкой и пару раз помогали ему, крепко выпившему, добраться из города до плавбазы. Дело свое он знал хорошо, святую службу гнал быстро, сокращая почти вдвое, — к великому удовольствию как матросов, так и офицеров. Проповеди читал квалифицированно, без шпаргалки, и только однажды, в легком подпитии, перепутал имя здравствующей императрицы Александры Федоровны со вдовствующей — Марией Федоровной. Саму Александру Федоровну — в девичестве принцессу Алису Дармштадтскую — позволял себе называть «даромштадской». Отношения с офицерами у него были ровные, доброжелательные, однако, при всей внешней простоте и грубоватости, он решительно пресекал попытки некоторых брать в отношении себя иронический тон. С месяц назад в кают-компании новый отрядный минер, лейтенант фон Рааб-Тилен, начал было задевать его, сидящего в сторонке с томиком Горького, мол, батюшка, кроме сермяжных сочинителей типа Горького и Священного писания, о настоящей литературе и понятия-де не имеет. Отец Артемий спросил смиренно, какую «настоящую» литературу имеет тот в виду.
— Естественно, западноевропейскую,- с вызовом молвил Тилен.
— А какого века?
— Ну, скажем, современную, — слегка запнулся фон.
— И какого же, простите из современных авторов вы отмечаете особливо? — батюшка уже напирал.
— Я признаю лишь двух великих писателей современности, — Тилен вскинул подбородок, — это мои соотечественники, Метерлинк и Гамсун!
В кают-компании смолкли голоса, все повернулись к этим двоим.
— Что ж, — тихо сказал поп, — это два изрядных литератора. Правда, Метерлинк с его «Театром смерти» мрачноват, но — талант. Ну и Гамсун талантлив, не спорю. Токмо, в сожалению, — в глазах священника полыхнул смешок, — насколько я знаю, вы, барон, ведь датчанин, а Кнут Гамсун, простите, норвежец. Что касается вашего тезки, Метерлинка, так тот бельгиец... кхе, кхе. А как вы, Морис Леопольдович, находите своего соотчича Нексе? По глазам вижу, никак не находите, не читали. А зря. Кстати, в прошлом году он бывал в Петербурге и даже в Кронштадте, где вы как раз в это время учились на Минных классах. Нексе выступал там в Дворянском собрании. Вполне могли с ним познакомиться, коли интересовались бы литературой. Хотя бы отечественной.
И, не обращаясь уже к срезанному фону, отец Артемий стал говорить о русской литературе и явил такое тонкое ее понимание, что заставил всех с того времени по-иному смотреть на себя, заодно навсегда отбив охоту у пересмешников задирать его.
Но далеко не всегда отец Артемий был на высоте положения. Слишком часто он, что называется, надирался до положения риз и тогда на несколько дней, как он выражался, «ложился на грунт», а, всплыв к миру из глубин жестокого запоя, являл собою существо жалкое, опухшее, сторонящееся людей. Из всех офицеров отряда он был наиболее близок с Несвитаевым.
Сейчас, после первой дозы, он немного побалагурил, но, приняв вторую, осерьезнился — хмель будто сбежал с его лица.
— А вы, Алексей Николаевич, зрю я, все писаницу хитромудрую чертежную измышляете? — кивнул он на ворох эскизов на столе. — О чем сии кроки, ежели не секрет?
— Да есть мыслишка сделать так, чтобы наши лодки могли плавать под перископом не всплывая, а воздух для бензо- и керосиномоторов забирать сверху, через особое приспособление. Должно получиться. И, главное, ни у кого за границей — ни у Лабефа, ни у Лауренти, ни у д'Аквилея такого пока нет. Есть еще мысль... сделать вообще единый двигатель, и для надводного и для подводного хода. Хочу съездить к Ивану Григорьевичу Бубнову, посоветоваться с ним.
Священник задумчиво глядел на инженера.
— Нравитесь вы мне, Алексей Николаевич. Впрочем, — отец Артемий усмехнулся, — я понимаю: что вам в похвале пьяного попа? Но все равно вы мне нравитесь. Вы — одухотворенная натура. Ведь кроме инженерии вас и духовное влечет, я не о религии, вот об этом, — он кивнул на тут и там разбросанные и уложенные книги, — тяготится духовной жизнью тот, кто не испытывает духовного голода, мичман Борщагин, к примеру.
— Вы мне тоже нравитесь, Артемий Петрович, — как-то неуверенно проговорил Несвитаев.
— Да что уж там, договаривайте: ежели б мол не твои, поп, пьяные непотребства... Токмо, можете верить или не верить, Алексей Николаевич, но запои начались у меня — нет, нет, не глядите иронически, раньше я тоже выпивал, но в меру, а теперь настоящие запои — начались они у меня год как тому с небольшим. После некоего пресуществлепия. Хотите послушать? Никому об этом не рассказывал, подписку с меня взяли молчать о сием.
Отец Артемий закурил (плевал он на устав церковный), долго сидел, опустив голову. И тут Алексей услышал такое, отчего у него по спине побежали мурашки.
