— Больше часа читали приговор рабу божьему Афанасию сыну Николаеву, — а тот спокойно глядел на нас, своих палачей, смотрел с высоты своей Голгофы и... У-лы-бался! Христом богом клянусь, улыбался!.. Непостижимо для меня и теперь сие.
Поп судорожно перевел дыхание и продолжал:
— Помню последние слова судебного экзекутора. «Военно-морской суд приговорил бывшего машиниста броненосца «Князь Потемкин-Таврический», крестьянина Афанасия Матюшенко лишить всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через повешение. Главный Командир флота вице-адмирал Вирен приговор конфирмовал». И все. Наступила жуткая тишина. Токмо скудно позвякивали жестяные колпаки фонарей на ветру. Подтолкнули меня в спину, пошел я, яко незрячий, на негнущихся стогнах к приговоренному, протягиваю ему крест... Вблизи рассмотрел я его. Глаза светлые, честные и грустные такие. И тут, сам не знаю как, брякнул я ему неположенное: «Ты ужо, сынок, тово, держись!». Он в этот момент уже мой крест шуйцей{5} своей отвел этак в сторону, а тут вдруг глянул на меня недоуменно, ну после этих слов моих — и буду я сим всю жизнь гордиться, — грустное лицо Афанасия в этот миг озарила добрая усмешка. — Он мягко, как ребенка отстранил меня и быстро шагнул в загадочную непостижимость, веревочной петлей окинутой черной дыры...
Потрясенный Алексей молчал. Поп сидел тихий, трезвый.
— Алексей Николаевич, — нарушил наконец тишину отец Артемий, — как вы думаете, одолеют они?
— Ну как может быть такое? Тихо нынче кругом. Будто и не было никаких бунтов и восстаний. Революционеров, видно, всех переловили да перевешали. Да и свалить такую крепость — самодержавие!
— Крепость, говорите? Вот зашел я намедни ночью на камбуз — на столешнице тараканов полк. Увидели меня — шасть под цинковый лист. Сидят там, усами шевелят, думают: эвон над нами какая крепость-бронь! А я дланью лист придавил — и токмо мокрый хруст под ним. Так-то... А Брестского полка попа Авимелеха, вместо коего я был при казни, на следующее утро, говорят, нашли повешенным в Ушаковой балке. Под его бородой висела картонка со словами: «Иуде — иудино». Видно, матросы так и не простили ему, осенью пятого исповедовавшему их арестованных дружков, а опосля, на суде, дававшему против них же показания. И повесили-то они его, грешного, именно в ночь казни Матюшенки. Случайно или не случайно — бог то ведает.
Она оказалась холодной и долгой, эта зима 1908 года — в Севастополе такой давно не помнили. Дни тянулись за днями, а суровый Борей не прекращал серчать и все гнал, гнал на берег оловянного цвета волны, выворачивал с корнями и без того редкие деревья на Приморском бульваре.
До весны о выходе в море нечего было и думать. Матросы драили медяшки, но своей главной работой, учебой и тренировками, занимались все же много, тут уж Белкин и Несвитаев не давали им спуску. Офицеры же откровенно скучали. Вечерами иллюминаторы кают-компании теплились мягким, уютным светом розовых лампионов, через дверь в коридор тянуло ароматным мокко и дорогим асмоловским табаком, оттуда доносились молодые голоса, заразительный смех.
Несвитаев, одержимый недугом изобретательства, целыми днями бегал по заводу, а вечерами все что-то чертил, рисовал, писал и читал.
Однажды в полдень Несвитаев отправился в токарный цех. Его сопровождал Бордюгов, который нес за пазухой две бутылки спирта. Инженер раньше пытался законным путем решать вопросы по размещению на заводе отдельных заказов на изготовление деталей к своему устройству — куда там! Для того чтобы сделать какой-нибудь элементарный трехвершковый шток клапана, требовалось пройти с десяток инстанций в Черноморском техническом подкомитете среди заводской администрации, написать ворох прошений — и тогда действительно изготовят нужную деталь... через пару месяцев. А тут за пару бутылок — одна умельцу, другая мастеру — через час получай!
