— А знаешь ли ты, что на развалинах Лиона, восставшего против этой самой революции, якобинцы велели возвести памятник со словами: «Лион боролся против свободы — нет больше Лиона»? Но Лион есть, стоит город. А где тот памятник?! Где, я спрашиваю?! 22 сентября 1792 года конвент объявил первым днем первого месяца первого года новой эры! Где, где эта эра?! Собор Парижской богоматери тот же конвент распорядился переименовать в Храм Разума. Кто об этом помнит? Зато все знают Нотр-Дам де Пари! Мне смешны твои...- Алексей осекся. Липа глядела на него молча, уничтожающе.
— Я не желаю с вами разговаривать! — сказала жестко. — Не хочу вас больше знать! Не провожайте меня!
Но не мог же он отпустить ее одну, когда рядом в темноте отпивается какой-то уголовно-революционный Агафон... И тут только до Алексея дошло, что это и есть тот самый страшный Агафон Мартовский, о котором предупреждал его покойный Перфильев...
До дома оба не проронили ни слова. Алексей долго еще стоял в темноте, видел, как в Липиной спальне вспыхнул и тут же погас свет, потом поручик тупо уставился на двухэтажный дом, в стене которого торчали вмазанные еще во время Крымской войны три чугунных ядра{12}.
А неделю назад посыльный в красной шапке доставил ему на «Днестр» закрытку, в которой было лишь одно слово «придите». В тот вечер он должен был делать в Морском собрании доклад о состоянии подводного аварийно-спасательного дела в России и в других странах. В пять вечера, не дожидаясь ужина, Алексей на извозчике помчался к Липе, захватив с собой рулон чертежей и диаграмм, — от нее прямиком в Морское собрание, мол. Всходя на крыльцо Любецких, лицом к лицу столкнулся с незнакомым студентом, выходившим из дома. Тот, одетый как пехотный офицер — зеленоватый китель и рейтузы, сапоги с лакированными голенищами, только на картузе был голубой студенческий околыш, — обернул к Алексею бледное красивое аристократическое лицо, замер, будто споткнулся.
— Не-на-вижу! — выговорил раздельно, сощурив глаза. И прыгнул в ожидавшую его пролетку.
Липа сидела в кресле возле камина, на любимом материном месте, зябко кутая худенькие плечи в легкий козьего пуха платок. Глаза глубоко запавшие, тоскливые.
— Ты знаешь, — проговорила задумчиво, не поздоровавшись даже и не пригласив сесть, — когда-то давным-давно египетский царь Птолемей повелел лучшему своему архитектору воздвигнуть гигантский маяк при входе в Александрийскую гавань. И на фронтоне высечь мраморную надпись: «Царь Птолемей — богам-спасителям, на благо мореплавателям». Архитектор повеление выполнил: маяк, одно из семи чудес света, вышел высочайшим и прекраснейшим в мире. Только... только надпись архитектор сделал на извести и присыпал ее мраморной пылью. Царь этого не заметил и остался очень доволен. Прошли годы, известь осыпалась, и вместо прежней надписи перед изумленными людьми предстала новая, в глубине ниши высеченная на мраморе гордая надпись: «Состратус из города Книды, сын Дексиплиана — богам-спасителям, на благо мореплавателям»...
— Надеюсь, ты позвала меня не только для того, чтобы поведать эту красивую притчу?.. Кстати, какова же ее мораль?
— Что это у тебя? — вместо ответа тихо спросила Липа, указывая на траурную повязку на левом рукаве его мундира.
— Ты же знаешь, окочурился покровитель флота, великий князь Алексей Александрович. Всем офицерам вменено...
— Ах да... я не люблю черное, траурное... впрочем, на Востоке траурный цвет белый.
— Липа, зачем ты меня позвала?
— Ты спросил про мораль. А мораль легенды в том, что всякая истина глубоко сокрыта, ее нелегко сразу отыскать. А то, что лежит на поверхности... Вот и я ищу, ищу...
— Липа... Липочка...
— Студент, которого ты, кажется, видел... Я ему сегодня отказала. Он дважды делал мне предложение. Познакомились запрошлым летом. Он мне нравился... тогда. Князь Гагарин. Из Одессы.
Несвитаев сидел, уставясь в вощеный пол и не знал, как ему реагировать на сообщение. Радоваться? Нет, скорее он был расстроен: Липа, его фея, оказывается, кроме него, Алексея, знакома еще с князьями.
— Нет, нет, — словно подслушав его мысли, сказала она, — после того, как я встретила тебя, с ним я даже не виделась ни разу. Вчера он неожиданно депешировал о своем приезде. Поэтому я и попросила тебя прийти... И еще: я хотела тебе сказать, что была тогда, в тот вечер, на берегу Мартыновой, не права... мы оба были не правы: ты действительно много в жизни не понимаешь, не по своей вине... а я злючка.
— И я был не прав!
— Но, Алешенька, милый, пойми меня... честное слово, я не знаю, как к тебе отношусь... Лучше уходи сейчас, уходи поскорее, а то я разревусь.
А сама уже ревела.
Как ни странно, доклад в Морском собрании в тот вечер инженер-поручик Несвитаев сделал блестяще. А ночью заспал свои обиды...
Сейчас, стоя на пирсе, он вспомнил все это и горько усмехнулся: «Ну что ж, если я не нужен ни Липе, ни Белкину, у меня остаются еще друзья — книги».
— Алексей Николаевич! Вас дама ожидает, — крикнул сверху, с борта «Днестра», мичман Феншоу.
Алексей поднял глаза. В десяти шагах от него стояла фея.
