В тот вечер они поехали на Приморский бульвар. Несмотря на прошедший дождь, Примбуль был полон гуляющей публики. Вечерние платья с тренами соперничали друг с другом в изысканности и дороговизне. А на фее было только-только входившее в моду английское легкое, белое, очень короткое (всего на три четверти ниже колен!) платье. Сегодня Липа обворожительна, как никогда. Дамы с расхожими тренами поглядывали на нее с сатанинской завистью, а суперанты этих дам — те с откровенным восхищением любовались девушкой.
Липа с Алексеем почти не разговаривала, она тесно и мягко прижималась к нему плечом.
В начале двенадцатого ночи они остановились в тени под каменным мостиком с гербом Севастополя. Липа вдруг закинула руки ему на плечи, прильнула близко-близко я зашептала:
— Алешенька, я так рада, счастлива просто, что ты не ушел сегодня на «Камбале», не знаю почему. Но я... я, кажется, так тебя люблю!
Он чуть не задушил ее в объятиях.
Вдали красиво сверкали огни возвращающейся из-под Босфора с учений эскадры. Огни были похожи на упавшее в море созвездие. И где-то там, среди этих огней, была сейчас «Камбала». Должна была быть...
А в воздухе плыл ночной запах любки, этой русской орхидеи. В этот момент западную часть неба зловеще прочертил метеорит, окурок Вселенной. Было 23 часа 29 минут...
— Ой! Мне отчего-то стало так страшно! — прошептала Липа.
Севастопольская бухта провожала «Камбалу» резкими криками прожорливых чаек, волнующим запахом отцветающих акаций и унылым, размеренным буханьем барабана из крепости: то новый севастопольский комендант, полковник Скрябин, обращал посредством барабана блудные души флотских штрафников в лоно устава и присяги — флотские называли это «музыкой Скрябина».
Сегодня на рейде военных судов почти не было, все находились на учениях под Босфором, лишь на выходе из бухты, ближе к Константиновскому бастиону, сиротливо стоял линкор «Св. Пантелеймон» — таким смиренным именем теперь наречен был некогда грозный бунтарь, броненосец «Князь Потемкин-Таврический». Стоял изгой хмурый, насупленный, заклейменный проклятьем властей, преданный анафеме церковью, — его, будто в насмешку переведенного из класса броненосцев в класс линейных кораблей, вот уже четвертый год не брали на флотские учения: видно, красный флаг, взметнутый его экипажем во время июньских учений 1905 года, до сих пор врывался красным кошмаром в чьи-то сны.
— Эва, какой таперича тихоня стоит, — фыркнул в его сторону стоящий на руле боцман Грошев, — а уж как в пятом выкобенивался, скаженный.
— Не отвлекаться! — прикрикнул Белкин. — Тоже мне, розмысл!
Он брезгливо посмотрел в заплывшую жирком стриженую холку боцмана. «Вот ведь человеческая натура, — подумал, — дай ей кусок пожирнее — и не нужно ей никаких революций, отними кусок — пошла бастилии крушить... Неужели все так просто и грустно?.. Или же я что-то недопонимаю?»
В этот теплый предзакатный час по бухте скользило много прогулочных лодок, яликов, дубков. Молодые женщины из-под кружевных зонтиков кокетливо делали подводникам ручкой «адье». Челн со стариком оказался прямо по носу, и не уклонись Аквилонов чуть вправо — быть бы челну разнесенным в щепы; ветхий транец лодчонки чиркнул о влажный борт субмарины, а политый с мостика водопадом брани яличник даже не поднял головы, продолжая как ни в чем не бывало юлить веслом: он был стар, слеп и глух, как Харон, этот яличник.
— Не к добру, — вздохнул Белкин.
Мимо на бешеной скорости промчался белый моторный катерок — корпус его на три четверти вышел из воды, — казалось, он вот-вот чайкой взмоет в воздух.
На подводных крыльях, — снисходительно заметил Аквилонов, — детище десятой музы — музы технэ. Второй РОПИТ{13} доводит посудину, довести не может. Небось в эвропских странах давно на таких катаются!
— Кстати, гидропланы на подводных крыльях имеет пока лишь Америка, — возразил Белкин, — а в эвропских государствах пока таковых нет. Италия, правда, начинает их строить. И тебе, Михаил Евгеньевич, как морскому офицеру следовало бы такой информацией располагать... А вон и Зернов навстречу катит, — добавил он, указывая на парусный дубок, принадлежащий Биологической станции.
— Николай Михайлович! — закричал с дубка высокий седой брюнет с выразительным красивым лицом, профессор Зернов, — когда же вы меня с собой к Посейдону в гости возьмете? Ведь обещали...
— В следующий раз, Сергей Александрович, непременно в следующий раз!
Оставляя за кормой легкий шлейф голубой дымки, уходила «Камбала» от родных берегов в закатную даль моря. Уходила навсегда.
После пробного погружения подводная лодка всплыла и легла в дрейф против бухты Круглой, в десяти кабельтовых мористее Инкерманских створов. Солнце расплавленной каплей Вселенной уже наполовину скрылось за морем, с севера наплывала зловещая туча, и странным был в этот вечер мертвенный блеск штилевого моря.
Белкин приказал собрать экипаж на кормовой надстройке, захотел рассказать людям о предстоящей задаче. Это было нечто новое: обычно русские командиры не снисходили до такого.
