Через минуту Белкин медведем выбрался из узкой щели каюты, оттер плечом от перископа Аквилонова, приник глазом к окуляру, а вторым озирался: не слышали ли матросы диалог с Митрохиным. По лицам понял, слышали. Сам виноват: нашел место — в фанерном ящике серьезные разговоры вести. А где еще ему, вечно занятому, время найти на душеспасительные беседы? А-а, черт с ними!
Зрачок перископа являл темноту. Глянул на глубиномер: две сажени, норма. Но начало покачивать. Без хода на перископе не удержаться у поверхности.
— Самый малый вперед!
Запела, заныла динамо-машина, дифферент пошел на нос, и лодка, оторвавшись от поверхности моря, стала резко погружаться. Боцман Грошев прянул головой, как лошадь (задремал ведь, аспид!), быстро завращал штурвалами горизонтальных рулей, пытаясь удержать субмарину.
— Боцман, авосьмастер чертов, утопишь нас — 28 саженей под килем, — заругался Белкин вяло, без подъема, видя, что лодка уже всплывает, — это ж тебе не русский «Окунь», на котором мы с тобой, чухраем окаянным, многажды на двойную глубину проваливались. Та, русская, все выдержит, а эту посудину германец кроил — чай, никакого запаса прочности шваб-скупердяй не заложил... Так держать глубину! Две сажени — и ни на вершок!
Но в глазке перископа — опять темнота.
— Надо всплывать, Николай Михайлович, — сказал Аквилонов, — неожиданно так горизонт вдруг затянуло, а может быть, оптика затекла.
— Боцман, последний раз предупреждаю, — будто не расслышав слова Аквилонова, продолжал Белкин, — еще раз заснешь на рулях — выгоню с флота без выходного пособия.
— Виноват, вашьскородь, оплошал малость, — покаянно бормотал Грошев, — глаза проклятущие сами застились.
— Жрать надо меньше, — не унимался Завотрядом, явно срывая на боцмане досаду, — оплыл жиром, вон сидень какую жирную разъел.
— Николай Михайлович, надо всплывать, — настойчиво повторил Аквилонов, — этак мы под эскадру зарулим.
— Это что же... самим отказаться от того, чего с таким трудом выпросили у Главного? — выговорил Белкин побелевшими губами. — Подтвердить, что подводники лишь крыть русалок годятся? Дудки! — и свирепо засопел.
Через миниту однако опыт и благоразумие взяли верх над горячностью и самолюбием.
— Сделаем так, Михаил Евгеньевич. Чуток подвсплывем, ты будешь сверху, с мостика, при задраенном люке атаку вершить. А мы, остальные, все равно как под водой будем находиться.
— Вот и отлично, — оживился Аквилонов, — только... только вам, Николай Михайлович, по праву должна принадлежать честь выполнения первой в истории подводного плавания ночной минной атаки — вы ее автор.
— А, пустое, — благодушно отмахнулся Белкин, — ты сегодня командир «Камбалы». Моя идея — твое исполнение. Попадешь из четырех хотя бы одной, скажешь: я попал. Промажешь, скажешь: мы промахнулись... ну не серчай, не серчай, Миша, шучу...
Продув одну из пяти балластных цистерн, «Камбала» подвсплыла: над поверхностью моря теперь чуть возвышался ходовой мостик. Аквилонов, вооружившись биноклем и сигнальным пистолетом-ракетницей системы Бера, поднялся на мостик, захлопнул за собой люк. Теперь лейтенант был связан со своими товарищами в прочном корпусе только специальной каучуковой переговорной трубой с медным раструбом на конце, который офицеры называли амбушюром, а матросы — матюгальником. Было начало одиннадцатого вечера. Лейтенанта плотно окутала волглая теплая мгла со свежим вкусным запахом соленого воздуха и шорохом мелкого дождя. Штиль. Налетевший, видно, с полчаса назад шквал ветра умчался куда-то, и лишь беспорядочно плещущиеся о черный борт мелкие волны говорили о его недавнем озорном визите. Ласковый дождик, казалось, шептал засыпающему морю обещание близкой ростепели.
На небе ни звездочки, лишь над Херсонесским монастырем одна-единственная звезда дрожала хрустальными ресничками.
воскликнул Аквилонов, впадая в поэтический транс (порой ночами на него накатывало).
— Какая звезда? Что, эскадра показалась? — тут же поинтересовался из каучуковой трубы голос Завотрядом.
— Нет, Николай Михайлович, это я так... сам с собой, — сконфуженно пробормотал Аквилонов и остервенело заткнул перчаткой нескромное ухо медного амбушюра.
Теперь никто ему не мешал, эскадры не было еще видно, и он отдался любимому своему в часы вынужденного одиночества занятию — виршесплетению. Но стихи о ночном море почему-то не шли — эка беда! — он начал слагать о море полуденном...
«Я любовался морем синим, и блеск его пленял глаза: то даль синела турмалином, то отливала бирюза, вот волны в гребешках несут зеленый чистый изумруд, а за кормой волна... спешит... спешит... ага — преобразиться в лазурит...»
