...Ночью, когда люди спят, из потаенных глубин моря выползает на берег Нечто — без формы, скользкое, кольчатое — и, не мигая, глядит холодными глазами на желтые огни приморского города. Огни истаивают, гаснут, глаза тускнеют. Когда в них тухнет последняя желтая искра, они становятся свинцовыми и, не отражая звезд, затягиваются плотной кожаной пленкой-роговицей. Тогда Нечто без всплеска уходит в черные морские хляби, оставляя на мокром песке три борозды Непостижимости... Если смотреть на Нечто сбоку, откуда-нибудь из-за скалы — это еще ничего. Но, окажись ты в створе желтых огней города и немигающих тусклых зрачков — вмиг, пронзенный ледяными иглами антимира, перестанешь быть самим собой и, с парализованными мышцами, с застывшим в ком снега дыханием, истаешь, электронно расструишься в стройном хоре Бесконечного... Алексей знал об этом, ибо видел уже однажды фантастическое Нечто. В детстве. Когда тяжело болел. Но тогда он находился за скалой. А сейчас — кругом гладь, негде спрятаться. И смутная сила толкает его к страшному створу. Ноги будто водорослями перехвачены. Но совсем не страшно. И растет в душе удалое, отчаянное, бесшабашное — бросить вызов Вечности. ПБЯНИТ возможность заглянуть в тусклую непостижимость немигающих рептильных глаз. Рассмеяться в эти глаза. Глаза — коридоры? Куда?.. Какое бешеное счастье: пусть в последний миг жизни, но — коснуться Тайны! И Несвитаев решается. Шаг — и он в створе! Ослепительный сноп ледяных лучей, и гулким медным эхом откуда-то сверху: «Несвитаев... Несвитаев!.. НЕСВИТАЕВ! «
— Да очнитесь же, наконец, Алексей Николаевич!
Солнечный луч через кованую оконную решетку слепил, но, осенний, на излете года, не грел. Алексей приподнял голову, сед на топчане. Рядом на табурете — Ламзин. Как всегда, румяный, с красивым, умным лицом.
— Вот и отлично-с. Всегда приятно встретить старого знакомого.
Полковник наклонился, чуть коснулся колена Несвитаева.
— Алексей Николаевич, ротмистр Крапивнин, э-э... несколько переборщил, а может, поторопился просто? Шучу, шучу... Но вы тоже хороши. Во время политического сыска пуляете в иллюминатор нечто подозрительное — и это при закрытых, прошу заметить, дверях. Не впуская представителя правопорядка! Несмотря на его настойчивые требования. Слово и дело государево — не шутка. А вы, Алексей Николаевич, все шутить изволите. Я, право, ценю юмор, но у вас прямо-таки болезненное тяготение к особенному, рисковому юмору...
Они смотрели друг на друга и улыбались: Несвитаев натянуто, однако чуть вызывающе, Ламзин — иронически, покровительственно.
И каждый думал свое.
Несвитаев. «Господи, раньше я никому никогда не лгал и гордился этим. Даже кичился. Думал, говорить правду, если она даже во вред тебе, — смелость, благородство, а лгать — трусость. Просто, наверное, раньше никогда не сталкивался с врагами. Говорить правду врагу, когда ты всецело находишься в его власти, — красивая глупость, а если этим ты еще ставишь под удар кого-то,- подлость, предательство. Стоп. Ламзин — враг? Когда же он стал врагом? Он — хитрый, подлый, неприятный человек. И только. Нет, он враг. Но он же представитель Власти?! А я ему лгу. Значит, я против Власти? Я — с ними, с Назукиным и Бордюговым? Нет... или... Но я же офицер! Я давал присягу! Долг, совесть, честь, здравый смысл — как же трудно выбрать меж вами, если хочешь продолжать уважать себя! И все-таки я сейчас выскажу этому голубому подлецу все, что о нем думаю! Нет. Бойся первых порывов, они самые благородные. Вот я и научился уже лавировать в жизни. Лгать. Радоваться этому или скорбеть?
Ламзин. «Господи! Ну что я связался с этим теленком! Будто у меня забот нет других. К политике он имеет отношения не больше, чем новый турецкий султан, Абдул Гамид, к пожару в Свято-Митрофаньевской церкви, что намедни полыхнул из-за пьяного церковного сторожа. Несвитаев — простоватый, весьма недалекий, хоть и строптивый парень. Даже, пожалуй, не без благородства. А что есть благородство? Так называемое благородство — непозволительная роскошь для умного, делового человека. Благородство — это идеализм, сиречь глупость, атавизм. Однако этот — простоват, но отнюдь не глуп. А может быть, он не такой уж и теленок, каким его считает Кира?
