Командир бригады, пожилой дивизионный генерал, поначалу относился ко мне весьма иронически, указывая на мои ошибки в речи. Поэтому я удивился, когда он вдруг увидел меня идущим по улице и довёз сам на машине до дома (он жил где-то поблизости от нас со своими двумя жёнами). Через год его повысили до должности командира дивизии (вернувшись в Сирию опять я выяснил, что он возглавил войска военного округа). Его советский переводчик отсутствовал, а местный только болтал, ничего не делая. Мне пришлось дома за полсуток перевести длинный план боевой подготовки дивизии (мой начальник дал мне в помощь одного капитана, который чертил рамки для таблиц). На следующее утро генерал, сидя за рулём машины, поехал со мной и своим советником в Дамаск. Там мы зашли в кабинет главкома ВВС и ПВО Сирии, и тот, не читая, утвердил перевод плана, написанный моей рукой. Затем генерал пригласил нас в служебный ресторан, где обедали работники Генштаба САР в высоких званиях. После этой поездки мой начальник вдруг спросил меня:
— Что ты скажешь, если предложат должность переводчика советника командира дивизии?
— Я останусь с Вами, — ответил я.
Но ко мне никто не обратился. Дело в том, что моя должность уже была майорской, хотя я числился лейтенантом (ошибка выяснилась только после окончательного расчёта с Министерством обороны СССР; оказалось, ещё накануне загранкомандировки мне присвоили очередное звание старшего лейтенанта, а моё представление, написанное начальником и отправленное в Москву, ненужным).
Новый командир бригады начал знакомство с советником рассказом о том, что он переведён из Хамы, где долго работал с нашими специалистами, и что владеет русским языком. Всё это он говорил по-арабски. Затем прошёл митинг, где надо было выступить с речью. Текст её и перевод мы написали заранее. С трибуны, оснащённой микрофонами, советник читал по предложению, а я вслед за ним дикторским голосом, выработанном ещё в «Интуристе», озвучивал перевод. Затем ко мне подошёл незнакомый сирийский офицер и, улыбнувшись, сделал комплимент:
— Когда Вы читали перевод, Вас на слух невозможно было отличить от араба.
Через некоторое время генерал сказал мне по-русски в присутствии моего начальника:
— Обычно ваши переводчики умеют что-то одно: либо неплохо понимают, либо хорошо говорят. Вы делаете и то, и другое.
Специально для нового генерала мне пришлось перевести на арабский целую книгу с описанием новой техники. Затем я увидел, что старшина при штабе печатает мой перевод на пишущей машинке. Я подошёл к нему, с удовлетворением отметил, что генерал, сверяя мой перевод с русским текстом, исправил лишь несколько терминов, и даже немного попечатал сам, пока старшина ушёл на обед. Спустя три года я узнал, что нашего генерала перевели на должность заместителя командира дивизии.
Вернувшись в Сирию через три года, я несколько подзабыл разговорную речь, о чём сообщил своему шефу. Воспользовавшись моей откровенностью, он через некоторое время сказал мне:
— Чем неправильно переводить, лучше бы помог мне в работе.
И я разделил с ним ряд функций: составлял отчёты о командировках, сочинял и печатал на пишущей машинке все письма сирийской стороне, вёл учет специалистов, ходил сам в Генштаб САР и местный ОВИР и т. д. В пути мой шеф называл меня своим штурманом (все дорожные знаки в Сирии были написаны на арабском и английском языках, к тому же я хорошо знал Хомс, где в военных колледжах работало много наших русистов), а в других городах шутя представлял меня следующим образом:
— Это мой переводчик и начальник штаба, аналитик, полуэкстрасенс.
Работы у нас было много, потому что мы отвечали за русистов в военных учебных заведениях, Дамасском, Алеппском и Латакийском университетах (контракты с двумя последними были подписаны уже при нас), в Институте русского языка (в г. Телле, возле Дамаска), а также за наших спортивных тренеров, работников театра и музыкантов. Я уже не говорю о том, что мне постоянно приходилось работать на различные службы Аппарата экономсоветника. Там я часто общался с сирийским водителем, бывшим военным, который помогал нам в различных инцидентах, связанных с авариями. Он знал русский, но со мной предпочитал говорить по-арабски. Если мы вместе ехали куда-то, он любил вспоминать о своей прежней работе, при этом неоднократно рассказывал о наших переводчиках, которые мне, по его словам, не чета. Я не спорил с ним: раз так говорит носитель языка, значит, ему видней. Однако когда мы в очередной раз в присутствии нашего адвоката уладили неприятное дело с дорожной полицией, он вдруг признался мне:
— Я знал, что если ты поедешь с нами, то всё будет хорошо.
Переводчик фельдмаршала Паулюса
