«По сей день не стихают споры любителей кино о том, была ли естественной красота Тамары или, как в случае с Гарбо, голливудские магнаты решили помочь природе. Как на самом деле обстояло дело, остается одним из немногих секретов киноимперии».
Тогда Тамара была одета и готова к выходу, в Лос-Анджелесе еще не рассвело. Она не могла раздвинуть шторы и выглянуть в окно – в большой душной и мрачной комнате окна отсутствовали, а тяжелыми бархатными портьерами темно-бордового цвета были задрапированы стены. В комнате стоял удушающе тяжелый, приторно сладковатый запах сальных свечей и цветов, но даже он не мог заглушить другой, более сильный запах, которым было пропитано все вокруг, – запах смерти.
Тамара взглянула на часы. Было почти шесть часов утра.
Она схватила пальто, зонтик и сценарий с откидной кровати и переложила их на ближайший из сорока металлических складных стульев, составленных по пять в ряд, застывших друг против друга по двадцать с каждой стороны от центрального прохода, подобно колоннам молчаливых солдат.
Она убрала кровать в стенную нишу и закрыла дверцы. Без кровати комната сразу приобрела привычный облик часовни. Исчезло последнее свидетельство «живого духа» в этом мрачном месте, где она спала рядом со смертью.
Поднимая со стула пальто, зонтик и сценарий, она старалась не смотреть по сторонам. Тамара жила здесь больше десяти месяцев, и Траурный зал морга Патерсона навеки врезался в ее память. Эта комната была предназначена для мирских раздумий, она была местом, куда приходили родственники умерших, чтобы пролить слезы над прахом дорогих их сердцу людей. Иногда много времени спустя после их ухода, когда Тамара лежала на своей раскладной кровати, ей казалось, что она слышит их рыдания.
И это не удивительно: ведь прямо в центре комнаты на возвышении, подобном алтарю, неизменно стоял гроб, внешний вид которого находился в прямой зависимости от кошелька и вкуса любящих родственников. Его всегда окружали дурно пахнущие гигантские венки и массивные цветочницы, в которых обычно преобладали дешевые хризантемы. Над гробом на бархатных складках темно-бордовых портьер висел крест, распятие или Звезда Давида, а то и вовсе ничего – в зависимости от вероисповедания или отсутствия такового покойного. В настоящий момент над ним висело распятие, на котором изможденный гипсовый Иисус в терновом венце обвис в страшных мучениях, закатив глаза к небу.
Тамара не могла дождаться того момента, когда сможет уехать отсюда навсегда.
«Мне так не терпится, потому что слишком многое сегодня поставлено на карту, – подумала она. – Сегодняшний день или ознаменует собой начало работы, которая даст мне возможность уехать отсюда, или будет означать, что я еще на многие месяцы, а может быть, даже годы, окажусь запертой в этой ловушке».
Этим утром должны состояться долгожданные кинопробы на роль, которая, возможно, откроет перед ней двери в новую жизнь. Все зависело от ее исполнения. Либо ее жизнь изменится, либо… Нет, она постарается не думать о плохом.
Она и без того должна радоваться своему везению. Когда они впервые въехали сюда, Инга вызвалась спать в этом зале, но Тамара решительно отклонила ее предложение. Поэтому Инга обосновалась в гораздо менее удручающей комнате наверху, где были плита, кушетка и окно, выходящее на напоминающий помойку задний двор. Инга на неполный рабочий день устроилась к Патерсону регистраторшей с предоставлением жилья. К этим благам добавилась работа Тамары в качестве официантки в ресторане «Сансет», тоже с неполным рабочим днем и тоже с некоторыми, хотя и скудными, преимуществами. Обычно она свободно могла ходить на прослушивания, когда они подворачивались, поскольку ее всегда могли подменить, а на какой другой работе ей это позволили бы? Ее жалованья в ресторане вместе с деньгами, которые она получала за съемки в массовках, где бывала занята по нескольку дней в месяц, хватало на то, чтобы свести концы с концами.
Помолившись за удачный исход кинопроб, на которые она отправлялась, Тамара надела пальто и взяла в руки кошелек, сценарий и зонт. Затем проследовала в соседнюю комнату, служившую Патерсону демонстрационным залом его мрачных богатств. Полуоткрытые крышки гробов выставляли напоказ свои шикарные золоченые обивки.
Тамара застонала. При свете уличных фонарей она увидела, что выходящее на бульвар большое зеркальное окно было мокрым от дождя. Снаружи по-прежнему дождь лил как из ведра; это продолжалось уже несколько дней. В Южной Калифорнии начался сезон дождей.
