Олег обратил внимание на лежащего немного впереди танкиста в пыльном черном комбинезоне и шлеме, лица было не разглядеть. Танкист внезапно зыркнул по сторонам, резко подобрался и, высоко не поднимаясь, неожиданно навалился на спину лежащему рядом в вытянутой, наверное, от двух клюнувших рядом снарядов воронке гонведу; несколько раз ударил его руками куда-то в область головы и принялся душить. Другие венгры, вроде бы этой преступной наглости не заметили, во всяком случае, никто в танкиста не стрелял и острый штык ему в наглую черную спину всаживать не спешил. Голощапов решил помочь товарищу, мимоходом подумав, что если бы это был пехотинец, а не собрат по броне, то еще неизвестно, стал ли бы он в это опасное дело ввязываться.
Наверху возле неглубокой удлиненной воронки, где танкист все никак не мог до конца задушить венгра, лежала оброненная винтовка с примкнутым клинковым штыком. Низко пригнувшийся Голощапов подбежал на полусогнутых ногах, лег на краю воронки, схватил оружие и, размахнувшись буквально на уровне земли, ткнул в правый, обращенный к нему, бок венгра, зеленеющий шинелью из-под черного танкистского комбинезона. Попал неудачно, да и замах был слабым — острие лишь распороло одежду, кожу, тонкий слой мышц и, скользнув по подвернувшемуся на пути ребру, ушло в рыхлую почву. Подрезанный, обожженный неожиданной болью в боку, венгр, напрягая оставшиеся силы, все крутился, придавленный, стараясь скинуть своего душителя, а танкист, оказавшийся ефрейтором Матусевичем, хрипя от усилия, рявкнул старшему званием Голощапову: «Под ребра бей!»
И Голощапов после второго, более широкого, размаха засадил венгру куда-то ниже, под ребра. Штык в этот раз вошел легко и остановился лишь, когда черный срез винтовочного ствола уткнулся в шинель, — хозяин манлихера судорожно забился, никак не желая расставаться с жизнью. Олег, чтобы наверняка довести «мокрое» дело до конца, слегка потянул винтовку на себя, не доставая длинное лезвие из тела целиком и, слегка поменяв направление, с усилием ткнул, беспорядочно кромсая длинным клинком вражеские внутренности и норовя достать до сердца. Гонвед еще лихорадочней подергался недолгое время и расслабился. Теперь уже навечно. Закончив, Голощапов быстро оглянулся — на их убийственную суету по-прежнему, вроде бы, никто не обращал внимания. Даже упавшие неподалеку Миша с Настей все еще вжимались в мягкую землю лицами и ничего не видели.
Матусевич ужом сполз с мертвеца и тоже осмотрелся.
— Что ты задумал? — спросил его Голощапов. — На хрена ты вообще на него набросился? Их вокруг вон сколько. Всех не передушишь. Или этот — какой-то особый?
— А ты его не узнаешь?
— Кого?
— А его, — ефрейтор кивнул на мирно расслабившегося мертвеца. — Это ж начальничек нашего конвоя, что ребят ни за что пострелять велел. Он что, жить должен? Я еще тогда решил, что гадом буду, если его не прибью.
— Ладно. Прибили. Что дальше, ты подумал?
— А что тут думать? Если побежим, нас или с самолета наши срежут или венгры в спину пальнут. Вон их вокруг сколько. До холмов далеко. Не успеем. Вытащи из него штык и винтовку отбрось в сторону. И сами давай отползем. Кто там будет разбираться, от чего этот говнюк помер. Чем, если специально не дознаваться, дырка от штыка отличается от, скажем, осколочной? Или нет, погоди. Окровавленный штык рядом с трупом может кого-нибудь заинтересовать. Сними штык с винтовки и давай его сюда.
Голощапов, нажав на кнопку крепления, похожего на маузеровское, отделил липкий окровавленный штык от манлихера и подал Матусевичу; тот тщательно обтер длинное лезвие о полу шинели его прирезанного хозяина; вытащил из кожаной лопасти, одетой на его ремень, стальные ножны; вложил в них плоский обоюдоострый клинок и спрятал себе за голенище, прикрыв итак почти не выглядывающую из сапога стальную оконечность рукоятки напуском штанины комбинезона. Потом еще раз прошелся по карманам, ранцу и амуниции убитого, забрав больше ненужные тому сигареты в мятой пачке, спички, складной ножик и небольшие запасы еды: хлеб, галеты, начатое кольцо колбасы и завернутый в холстину густо усыпанный красным перцем белоснежный на срезе шпик.
— Слушай, а может, штык лучше закопать? — спросил Голощапов. Могут, как налет закончится, и снова обыскать. С них, сволочей, станется. Тогда уже не отвертишься. Расстреляют.
— Тебя вчера по сапогам охлопывали?
— Нет.
— Ну, так с чего ты решил, что сегодня будут? Мне со штыком как-то поспокойнее будет. Я в плену долго задерживаться не собираюсь. Но и дуриком у них на глазах убегать — тоже. А ты себе перочинный не хочешь? Могу поделиться. Или боишься?
— На слабо меня брать не надо. Не хуже тебя воевал. И не пугался. Когда по делу. А по-пустому голову подставлять — как-то не с руки. Хотя перочинный давай. Он оружием не считается, а пригодиться действительно может — сало с колбасой да хлеб нарезать.
