Приблизившись, Иванов расслабленно, без строевой четкости, отдал честь и кратко доложил о ситуации, походя, вставив, что ремонтом они занимаются согласно приказу комбрига этой самой доблестной 36-й танковой бригады полковника Персова. А как закончат — так сразу и вперед, догонять своих боевых товарищей, ведущих, как совершенно справедливо отметил товарищ лейтенант госбезопасности, героическое наступление на врага. А если им никто мешать не будет, то управятся они быстрее. Так что, товарищ помощник уполномоченного особого отдела бригады, разрешите продолжить. Время, вы уж извините, поджимает.
— Машина, естественно, сама вышла из строя? — спросил Буров. — А вы тут не причем?
— Почему же не причем? Очень даже причем. Мы вполне могли бы сбежать от немцев, но остались и приняли бой. Вон. Обернитесь. Гляньте на панцеры. Четыре средних и один легкий. Это наша скромная личная работа. Мы их уничтожили, но пятая «четверка» успела стукнуть нас. Добавила, подлая, заботы нашему уважаемому технику-лейтенанту товарищу Петрищеву.
— Ладно, — смилостивился Буров, пробежав взглядом по беспорядочно застывшим по бокам дороги германским подбитым железным коробкам в разной степени разрушения, обгорелости и даже еще продолжающегося коптящего небо дымления. — Заканчивайте ремонт и догоняйте.
Отойдя на несколько шагов, лейтенант ГБ, озаренный пришедшей ему в голову мыслью, внезапно обернулся, сопровождающие его солдаты тоже остановились.
— Иванов! — крикнул он. — А ты ведь комбатом-1 был назначен? Правильно?
— Так точно, — согласился капитан, уже возвращавшийся было к своему «письменному столу».
— А ведь твой батальон должен был удерживать совсем другое шоссе — не это, — Буров снова подходил к танку и чему-то недобро и ядовито ухмылялся, показывая крупные пожелтевшие от табака зубы.
— Правильно, — опять спокойно согласился Иванов, начиная догадываться, куда клонит особист. Мы наступали на Монор. А потом вместе с мотострелковым батальоном, артиллерийским дивизионом и стрелковым полком обороняли населенный пункт Монориерду и шоссе проходящее рядом с ним.
— И приказ вам был, я это точно знаю, держать оборону в том месте до последнего снаряда, до последнего человека. Насмерть стоять! — торжествующе повысил голос Буров. — Таков приказ был?
— Такой, — по-прежнему спокойно ответил Иванов.
— Так почему, капитан, ты сейчас не там (Буров гневно потряс указательным пальцем в направлении на север) мертвый, а здесь (он ткнул себе под ноги) и живой?
— Мы действительно стояли до последнего, товарищ лейтенант госбезопасности, — прежним спокойным тоном, как недоумку, принялся объяснять Иванов. — Вечером, когда оборона занимаемого нами населенного пункта окончательно рухнула, и немцы его практически захватили, мы вместе с примкнувшим ко мне отрядом пехоты решили прорываться на соединение к своим. По дороге мой экипаж разгромил две колонны: на своем шоссе и на параллельном, южнее. Затрудняюсь даже точно сосчитать, сколько бронетранспортеров, грузовых автомобилей с солдатами и грузами, пушек и тягачей, гужевого транспорта и конского состава под седлом мы уничтожили пушечно-пулеметным огнем, а также тараня корпусом и давя гусеницами. Думаю, мы не меньше роты только лишь живой силы врага уничтожили. И не меньше двух десятков единиц различной техники, а то, и всех трех. Плюс различные гужевые транспортные средства и конская сила. Это все я отразил в рапорте на имя командира бригады. Сейчас, как раз, заканчиваю писать.
— Ты мне тут сказки не рассказывай, капитан, Козьму Крючкова, сменившего коня на танк, из себя не строй. Нарушил приказ? Нарушил! Сбежал с места, где тебе приказали стоять насмерть? Сбежал. Ты живой? Живой! А батальон твой где?
