— Насмотрелся на всяких, — медленно цедит слова Марин. — Были среди них тупые прямолинейные костоломы, были и утонченные садисты и своего рода «изобретатели». У каждого был свой излюбленный метод, свой стиль, что ли…
Марин затягивается сигаретой, и его лицо на какое-то мгновение выступает из полумрака, сгустившегося на кухне. За окном быстро темнеет. Марин спрашивает:
— А ты помнишь обер-капо каменоломни Густава?
— «Тигра»? Конечно, помню.
— Ну, тогда ты должен знать, что у него была еще одна кличка: «Золотоискатель». Стоило Тигру заметить в подчиненной ему команде человека с золотыми зубами, как он тут же подходил к намеченной жертве и обвинял ничего не подозревающего человека в отлынивании от работы. А затем вел провинившегося в свою будку, стоявшую на отшибе, и добывал золото. Он сбивал свою жертву с ног и тяжелыми коваными подошвами башмаков топтал лицо заключенного до тех пор, пока из окровавленного рта вместе с багровыми сгустками крови не вываливались все зубы: и настоящие, и вставные… Убедившись, что узник мертв, Тигр садился на корточки и пальцем выуживал изо рта у трупа золотые зубы. Однажды за этим занятием его застал молодой поляк, пришедший в будку обер-капо за инструментом. Поляк просунул было голову в дверь, но тут же отпрянул и поспешил смотаться. Однако было уже поздно. Золотоискатель в два прыжка настиг поляка, вернул его назад, избил до потери сознания и бросил в будке. Он был уверен, что доходяга не доживет до конца рабочего дня. Но вышло иначе. Поляк был молодым, здоровым и на редкость живучим. Он очнулся, каким-то чудом выбрался из будки, товарищи принесли его в жилой лагерь и сдали в ревир. А спустя два месяца поляк снова работал на каменоломне. Так секрет Золотоискателя перестал быть секретом…
— Ходили слухи, — перебиваю я, — что Тигр делился своей добычей с командофюрером.
— Это не слухи. Это правда. Было даже известно, каким способом обершарфюрер Хельмут Клюге переправлял золото своей жене. Он упрятывал золотые зубы в куски эрзац-мыла и почтовыми посылками отсылал по нужным адресам. Само собой разумеется, что часть добычи доставалась Тигру.
— Значит, Густавом руководила алчность, — говорю я. — Но среди капо были и такие, которые убивали просто так, ради спортивного интереса…
— В сорок первом, — прерывает меня Марин, — я столкнулся с капо, который люто ненавидел болгар. Работал я тогда на Верхней каменоломне, где команду возглавлял «Длинный». Он и в самом деле был длинным, этот Отто Хайдеманн: рост его превышал два метра. На груди Отто носил красный треугольник вершиной вверх. Это значило, что он принадлежал к весьма редкой категории заключенных — к военнослужащим вермахта, осужденным за преступления против армейского устава и присяги. В лагере поговаривали, что Хайдеманн был унтер-офицером и его судили за жестокое обращение с рядовыми. Такие дела рассматривались в военных трибуналах третьего рейха крайне редко: надо было быть изощренным садистом, чтобы попасть под суд.
В лагере Хайдеманн развлекался на свой лад. Он подзывал к себе кого-нибудь из подопечных, усаживал на камень рядом с собой и участливо расспрашивал о матери, жене, о детях, о том, давно ли бедолага видел родных и надеется ли увидеть их снова. А затем грубо обрывал обогретого лаской и вниманием «начальства» узника:
«Не выйдет! Ты не увидишь своих родных! Ты подохнешь в лагере! Даю тебе две недели сроку! А потом я тебе помогу! Посмотри!»
Капо вскакивал, хватал за локоть первого попавшегося заключенного, вел его к обрыву и ударом ноги, обутой в сапог сорок восьмого размера, сбрасывал вниз с тридцатиметровой высоты. Убедившись, что упавший не шевелится, Отто возвращался к окаменевшей от ужаса жертве и говорил:
«Даю тебе две недели! Понял?»
На следующий день «задушевная» беседа повторялась. Отто обнимал собеседника за плечи и сокрушался по поводу того, что произойдет в его доме, когда там узнают о смерти такого хорошего человека. Упадет в обморок мать, забьется в плаче жена, а детишки будут непонимающе таращить глазенки… Однако тех, кого Отто выбирал для «психологического эксперимента», он никогда не трогал даже пальцем. Он терпеливо ждал, когда человек надломится морально. Он наслаждался ужасом, который вселял в сердца своих жертв. Проходила неделя, другая, третья, и задерганный, измученный душевно узник либо сходил с ума, либо сам — без принуждения — бросался вниз, на острые камни.
А Отто Хайдеманн уже подыскивал новую жертву. Как правило, он подбирал людей, имеющих большую родню. Чаще всего это были пожилые поляки… Причем такие, которые понимали по-немецки и могли поддерживать «беседу». До тех, кто не знал немецкого языка, садистские ухищрения «Длинного» попросту не доходили…
Меня, — продолжает Марин, — Отто заприметил сразу же после того, как я попал в его команду. По окончании утреннего аппеля, перед отправкой на работу, он обходил строй заключенных, бросил быстрый взгляд на мой винкель и чему-то обрадовался:
«Ах зо! Болгарин!»
