В конце 1944 года писарь привел в наш барак новичка. Это был высокий сутулый мужчина с темным лицом и крупным горбатым носом. Одели его явно не по росту: из коротких рукавов и штанин нелепо торчали покрытые густым черным волосом руки и ноги. Может быть, он и не был турком, но на его куртке был пришит красный треугольник с буквами «TU», а капо он называл не иначе как «эфенди»…
Капо же в свою очередь называл его Альте тюрке (Старый турок). Впрочем, с капо новичку повезло: командой огородников руководил смирный баптист, не имевший обыкновения ходить с дубинкой. Ну врежет, бывало, кулаком разок-другой, да и то если ты подводишь его прямо на глазах эсэсовцев. С таким жить можно…
О том, как турок оказался в Гузене, говорили разное. Одни утверждали, что он спутался с немкой — женой героя, сражавшегося на Восточном фронте, — и допустил расовое преступление. Другие рассказывали, что наш турок по пьянке набил морду шпику, дежурившему у турецкого посольства, где новичок служил не то поваром, не то садовником.
Только Старый турок никогда ничего о себе не рассказывал. Он не знал ни одного из тех языков, на которых говорили в нашем бараке. А учиться иностранному языку в лагере, да еще тогда, когда тебе перевалило за пятьдесят, — занятие не из простых. Впрочем, вполне возможно, Старый турок нашел бы себе приятелей среди азербайджанцев или туркмен, живших в других бараках. Но он никуда не ходил.
Вернется, бывало, с работы, получит свою пайку хлеба и тут же забьется в узкий проход между нарами, прижмется спиной к стене и молчит весь вечер, до отбоя. Только головой водит из стороны в сторону, наблюдая за соседями по бараку. Как затравленный, загнанный в угол волк.
Правда, этот волк временами плакал. Тогда он закрывал лицо большими крестьянскими руками. Но это было редко.
Иногда в его черных глазах загорался интерес, особенно если кто-то из соседей приносил с лагерного рынка плоды удачного обмена: новую куртку или кожаные башмаки. Видимо, он думал: и где только люди достают такие вещи? Сам он по-прежнему ходил в том барахле, что получил по прибытии в лагерь…
— Магометанин, а самый честный человек в команде, — удивлялся капо-баптист. — Ни одной морковки без спросу не возьмет…
Нельзя сказать, что соседи по бараку не пытались завязать со Старым турком знакомство, как-то растормошить его. Предпринимал такую попытку и я. Присел перед ним на корточки, ткнул себя пальцем в грудь и сказал:
— Владимир! А ты?
Он поглядел на мой палец, приставленный к его груди, отрицательно покачал головой и еще сильнее вжался в стену.
Ни с одним обитателем нашего барака он за все время не обменялся ни одним словом: был уверен, что его не поймут. Только на работе он вел «деловые» разговоры с капо. Начинались они словом «эфенди», а заканчивались жестами…
И вот теперь Старый турок сидел на своем обычном месте, в проходе между нарами, и жадно смотрел на то, как я раздаю пистолеты и автоматы. Я подошел к нему, взял за куртку и поставил на ноги.
— Пойдем с нами! — сказал я, — Фрейхайт! Либерти! Свобода! Вольность!
На большее моего словаря не хватило.
Но он криво улыбнулся и покачал головой. Я не знал, что делать. Барак был пуст: все, кроме нас семерых, либо добывали жратву, либо гонялись за капо и старостами, либо распевали гимны на плацу.
В барак влетел взъерошенный Виктор.
— Ну что ты чикаешься! — заорал он. — Американцы хотят оцепить лагерь. А тогда… Сам понимаешь…
— Пошли! — сказал я.
…Три дня спустя неподалеку от австрийского городка Цветль мы встретили одинокого велосипедиста. Пожилой старшина с пшеничными усами старательно крутил педали дамского велосипеда. Поравнявшись с нами, он оперся на левую ногу и спросил:
— Русские?
— Так точно!
— Тогда скажите мне, а не встречали ли вы обоза? Ну, лошадки, повозки и так далее…
— Нет, — ответил я. — Вы первый советский солдат, которого мы видим.
— Тогда вперед! — скомандовал себе старшина и поставил ногу на педаль.
Но я остановил его:
— Не торопитесь! Полчаса назад мы видели немецкий бронетранспортер, который проехал по опушке леса.
— Не беда! — ухмыльнулся старшина. — Фрицы уже капитулировали. Сегодня подписан акт о капитуляции. Победа, хлопцы!
А я почему-то подумал о Старом турке, оставшемся в пустом бараке.
Где ты сейчас, Старый турок?
Когда мы шли через площадь к Южному вокзалу, в Калининграде стояла настоящая русская зима. Легкий морозец покусывал за щеки и уши, под ногами вкусно похрустывал снег. Прохожие зябко кутались в зимние пальто и шубы.
В Москве, на Белорусском вокзале, нас встретил проливной дождь, перемежавшийся зарядами мокрого и липкого снега. Пока я ловил такси, дождь сделал свое дело, и мой черный крестьянский полушубок заблестел как кожаное пальто.
