А теперь я стоял у стеклянной перегородки, отделявшей входные двери гостиницы «Россия» от ее просторного вестибюля, и ждал Марина. У входа в вестибюль, по ту сторону прозрачной стены, бдительно нес, свою нервную службу смуглый швейцар с черными усами под большим и хищным носом. Швейцар косил на меня темным глазом, как разгоряченная лошадь, и казалось, что он вот-вот лягнет меня копытом, обутым в лакированный башмак.
Впрочем, швейцару было на что сердиться. С моего полушубка, как с крыши после грозы, капала вода, и подо мной, на покрытом плитами полу, медленно расползалась большая лужа. Позади меня стояла жена в промокшей и свалявшейся после поездки в такси шубке. Мокрые, слипшиеся пряди волос выбивались из-под ее платка…
За стеклянной перегородкой шла своя жизнь. В те дни в Москве проходило ежегодное заседание Международного Освенцимского комитета; такие заседания поочередно проводятся в разных столицах Европы. Вестибюль был заполнен иностранцами: немцами, поляками, чехами, югославами, французами, бельгийцами, австрийцами, итальянцами… Они либо толпились у столов, на которых были разложены свежие газеты и сувениры, либо, сбившись в кучки, оживленно жестикулировали и разговаривали о чем-то, видимо, очень интересном. С трудом верилось, что эти жизнерадостные и здоровые мужчины, эти поджарые и подвижные женщины были много лет назад узниками самого страшного гитлеровского концлагеря, имя которого стало синонимом ада. Однако это было еще одним доказательством того, что в концлагерях выживали только борцы, только люди, крепкие телом и духом.
Я не обращал никакого внимания на грозные взгляды швейцара, никак не решавшегося оставить свой пост и потеснить меня на улицу. Я думал о Марине.
По сравнению со мной Марин был «большой шишкой». Все прошедшие годы я получал от него письма с марокканскими, швейцарскими, французскими, чилийскими и бразильскими марками. После войны Марин возглавлял посольства Народной Республики Болгарии сначала в Рабате, потом в Берне, а затем в Париже. А в те дни, когда головорезы Пиночета штурмовали дворец «Ла-Монеда», Марин находился в самом центре событий: он работал в посольстве НРБ, расположенном в нескольких сотнях шагов от резиденции Сальвадора Альенде…
Последние семь лет Марин представлял социалистическую Болгарию в столице Бразилии, а перед уходом на пенсию возглавлял отдел в болгарском МИДе.
Я думал о Марине. Не изменила ли дипломатическая карьера его широкий и общительный прежде характер? Не стал ли он гордым и недоступным, велеречивым и уклончивым в разговоре, как и положено дипломату? Не будет ли он держать меня на расстоянии, подчеркивая дистанцию между нами? Но зачем тогда он посылал телеграмму в Калининград? Для чего назначал время и место встречи?
Я ожидал увидеть холеного, хорошо ухоженного человека, облаченного в аспидно-черный, сшитый по заказу у лучшего портного костюм, в ослепительно белую сорочку с узким, подчеркнуто нейтральным галстуком. Но из глубины вестибюля, зорко вглядываясь в стеклянную стену, вынырнул ничем не выделяющийся мужчина в скромном ширпотребовском костюме и серой неброской рубахе без галстука. Я сразу узнал его по походке, по цепкому взгляду, хотя он очень изменился. Видимо, не так уж легко достается хлеб дипломатам: время и работа наложили на смуглое лицо Марина глубокие морщины, густо посеребрили его голову.
Он тоже сразу узнал меня, подошел к швейцару, показал тому какую-то карточку и негромко, с твердым болгарским акцентом сказал:
— Это ко мне…
Швейцар шагнул в сторону, освобождая дверной проем, мы с женой переступили заветный порог вестибюля, и Марин крепко обнял меня. Я почувствовал, как судорожно дернулась его сухая спина, а потом он поднял на меня глаза, полные слез. Мы плакали, не стыдясь окружающих. А швейцар оторопело таращил на нас черные сливы своих глаз…
Вскоре мы уже ехали на такси куда-то на Можайское шоссе, где жила землячка Марина, занимавшая какой- то пост в СЭВе. Ехали долго, почти сорок минут. Потом поднялись на седьмой этаж нового высотного дома и вошли в квартиру, которая ничем не отличалась от тысяч других московских квартир. Здесь нас уже ждала стройная русоволосая женщина без всяких видимых признаков пристрастия к косметике и роскошным туалетам.
— Моя жена Надежда, — сказал Марин.
…Мы расстались с Марином без малого сорок лет назад. Это было в начале мая 1945 года, когда двадцать тысяч уцелевших узников Гузена радостно переживали первые минуты долгожданной свободы. К тому времени я знал о Марине все или почти все.
