Считает их и Грузинцев. Он идет по заданному азимуту, иногда сверяется с компасом. Грузинцев взмахивает молотком и сильным, точным ударом бьет по ребру глыбы, выпершей из травы. Брызгают каменные крошки, сыплются бледные искры, вьется серый дымок гранитной пыли. Грузинцев поднимает осколок, зорко смотрит на него и швыряет в кусты: ничего интересного нет. И опять рывок вперед. Хрустят, трещат заросли, под сапогом разлетаются в куски трухлявые валежины.
И опять в глухой тайге сухо щелкает удар молотка, и словно из дула вылетает сноп искр. Этот осколок любопытен. Грузинцев из полевой сумки достает лупу, и под стеклом в теле зернистого гранита крупно вспухают черные горошины магнетита.
Грузинцев подает осколок Асе. Она прячет его в рюкзак.
— Сколько? — спрашивает Грузинцев.
— Триста семьдесят.
— Правильно!
Это они сверили шаги.
И опять вперед. Звучат в тайге удары молотка, брызгают каменные крошки. В каждом движении Грузинцева виден мастер. И Асе это очень нравится. Ей нравится стремительность его походки, сила и точность удара, зоркость взгляда, умение читать камни.
Геолог должен быть спортсменом. Весь день ходить по крутым сопкам, по камням, по бурелому — тяжелая штука.
У Грузинцева нет ни одного лишнего движения. Они у него красиво-четкие, скупые, сильные. Он делает только то, что нужно для работы.
И снова, как утром, глядя на Грузинцева, Ася что-то услышала смутное, но радостное. Это «что-то» все делало значительным, всему придавало скрытый, необыкновенный смысл.
Через каждые пятьсот метров Грузинцев садился на камень или на траву, вытаскивал дневник геологических наблюдений и описывал пройденный путь.
Стоя сзади Грузинцева, она читала то, что он писал: «На всем интервале отмечаются делювиальные россыпи обломков и глыб преимущественно мелко- и среднезернистых биотитовых гранитов...»
Что же за день сегодня? Даже за этими сухими, малопонятными ей словами тоже звучало и пело то утреннее, что сделало весь мир для нее значительным, волнующим. Она с удовольствием дочитывает: «В ряде глыб мелкозернистого биотитового гранита на 370 м отмечается мелкая магнетитовая минерализация. Величина кристалликов не превышает 1 мм...»
По бумаге острокрылыми, остроклювыми птицами летели, расстилались крупные буквы. И даже через них ощущалась стремительность и страстность писавшего...
Снова сухо щелкает, клацает молоток по камням. Где-то на других сопках стучат молотки Петровича, Посохова, Палея. А там, в разных концах тайги, за сотни километров отсюда, тоже пробираются геологи, и Ася мысленно видит: брызгают искры, курится дымок каменной пыли.
Она вот тоже идет. Хоть и не велика ее работа: таскать образцы, наклеивать на них номера, рыть закопуши, разжигать дымокуры, в общем делать все, что ни скажут. Но что бы там ни было, она тоже шла нелегким путем геологов.
Ася огляделась. Сопка здесь поднималась полого и лес был удивительно чистый и крупный. Ни единого павшего дерева. Сухая земля покрыта сочной, густой травой. Пышные лиственницы и царственные березы высились торжественно и недвижно.
Ася подумала: «Вот я здесь. Вот стою. Вижу, думаю, чувствую. Живу. Вот следы моих ботинок. Никогда до сих пор я не была здесь и никогда уже больше не буду. Удивительно! И такое удивительное будет продолжаться все лето. А где-то за тридевять земель шумит мой родной городок, Костя объявляет отход поездам, мама готовит обед, слушает паровозные гудки. Она знает гудок папиного паровоза. Еще издали он предупреждает ее: «Еду! Жди! Встречай!» Удивительно!»
Асе хотелось о многом поговорить с Грузинцевым, но она, боясь себя, молчала.
Она молчала во имя моря.
И как только она подумала о море, она поняла, что сегодня звучало и пело за каплей, за деревом, за Грузинцевым, за всеми большими и малыми делами. Море подавало ей голос. Ведь стоит лишь пройти эту тайгу, как оно засверкает перед ней.
Ничто не должно помешать ей доехать до него. Все, что мешает, — все долой.
И, сам того не подозревая, Грузинцев помогал ей: он не догадывался о ее чувствах, не замечал смятения в ее глазах. И она оставалась одна со своей нежностью к нему, со своим восхищением.
Мысли ее прервал шепот Грузинцева:
— Тихо!
Она замерла. В сторонке слышался треск сучьев и ветвей. Грузинцев расстегнул кобуру. Треск стих, кто-то прошел.
— Миша или сохатый, — сказал Грузинцев.
— Не хватало еще с медведем встретиться, — прошептала Ася.
— Я как-то в одно лето на Саянах имел одиннадцать приятных встреч с мишуками.
— И ничего? — спросила Ася.
— Ничего. Полюбуемся, бывало, друг на друга и разойдемся.
