— Вы, оказывается, злая. А ведь вы мне нравитесь. По-настоящему нравитесь. Только я не люблю разводить всякую лирическую канитель. Ведь все равно он и она приходят к одному. Так зачем это скрывать от самих себя? Зачем это прятать под ворохом всякой старомодной лирики? В наш век сумасшедших темпов дорого время. Нужно жить проще, — шептал он. Брови его сдвинулись, нос обострился. На смуглом лице мелькнуло что-то жесткое, угрожающее. Он больно схватил ее руки, резко дернул к себе. Ася испуганно откинула голову, рванулась. Что-то ударило ее по ногам, закружились деревья, затрещали ветки, и она упала. К ней метнулась всклокоченная голова Палея, его бледное и какое-то вороватое лицо с непроглядно-черными глазами.
Снова захрустели кусты жимолости, кто-то тяжело крякнул, раздался глухой удар, и Ася, вскакивая, увидела, как Палей упал, нелепо задрав ноги. Космач стоял спокойно и в то же время настороженно, готовый к прыжку, к удару. Палей вскочил.
— Ударь его еще! — крикнула Ася.
Космач точным и красивым ударом снова бросил на землю Палея. Тот начал подниматься.
— Еще! — крикнула Ася и даже топнула.
Космач промолвил:
— Господи благослови! — И снова распластал Палея на траве.
— Хватит, — приказала Ася. — А то выбьешь из него последний ум.
— За такие дела можно голову свернуть, — сказал Космач Палею, вытиравшему лицо платком. — Здесь тайга — судья, медведь — прокурор, а ветер — свидетель.
Ася сбежала к реке, села у костра и вдруг расплакалась. Руки ее, намятые Палеем до красноты, дрожали. Горькая обида переполнила сердце.
— Эх, такое ли еще бывает, — сказал Космач. — Ходи да оглядывайся. Ты будь осторожна. Тут кулаки нужны крепкие, тогда эта сволота и носа из щели не покажет. Чуть чего — бей с размаху по физике, и дело с концом.
Когда Ася умывалась, руки ее все еще дрожали, точно на ее глазах произошло какое-то преступление.
Космач сварил вкусную уху. Уже стемнело, а Палей все еще не показывался.
— Загремит он с работы. Грузинцев так понужнет его, что он все сосны пересчитает, — ворчал Космач, разводя на галечнике второй костер. На его свет подплывали любопытные рыбы, стояли в воде, поводя хвостами.
Ночь завалила землю глухим мраком. Воздух застыл, не шевелился ни один листок. Далеко по-львиному взрыкивал гром. В настороженной тишине окостеневшей тайги не умолкала только болтунья Чара: лепетала, хлюпала, бурлила. И от этой зловещей ночи среди глухомани и от сознания, что до самого ближнего города почти тысяча километров, Асе стало жутковато. А что, если бы она оказалась одна с Палеем?
Космач разбросал головешки костра и на горячую гальку толсто настелил сосновых, березовых и белых ветвей черемухи. Это Бянкин его учил: «Не ложись в лесу на сырую землю. Сначала костром прогрей ее».
Ася почувствовала, что она совершенно без сил. Даже руку поднять ей было трудно. Она залезла в брезентовый чехол от спального мешка и легла на постель из ветвей. Космач накрыл ее своим плащом. Сквозь ветви от нагретой гальки шло тепло. Удивительно пахло разопревшей хвоей, цветами черемухи и вянущим березовым листом.
— Ты мне устроил царскую постель, — сказала Ася.
Космач также костром прогрел и для себя место, устроился в двух шагах от Аси.
— Тепло? — спросил он.
— Ага. Спасибо.
— Ну и спи себе, как дома. Где Космач — там порядок.
Он долго пыхал папироской, а потом заговорил. В его голосе звучало изумление.
— Нет, ты мне растолкуй, что за чертовщина скрыта в тебе?
— Честное слово, не знаю, — искренне и даже вроде бы виновато ответила Ася.
— Тогда по радио я услыхал твою и Славкину историю, так меня будто кто носом в зеркало ткнул. Глянул и затосковал сам от себя. Смекаешь? Жизнь моя показалась мне вроде погасшего костра. Головешки одни чадные. И подумал я тогда: зачем околачиваюсь в жизни? Где мое это самое море? Куда гребу? Бултыхаюсь в грязной луже, а не плыву. И так ты ловко подцепила меня этим морем своим! Заразила! Ровно сунула в душу пучок смолевых щепок, разожгла костер... Ты спишь?
— Нет, нет, — сказала Ася.
— А ты лучше спи. Кроме глупости, я ничего не скажу. А бить меня некому.
— Я рада за тебя! — сказала Ася.
— Да я-то вот не рад, — проворчал Космач, поднял воротник пиджака, натянул на уши кепку, накрылся телогрейкой, поджал ноги и сунул руки между коленок. Так он, бывало, спал на жестких нарах в пересыльной тюрьме.
Костер с треском пощелкивал семечки, прозрачным воркующим голосом о чем-то судачила Чара, булькала, точно разливала воду по невидимым бутылкам. В глубине завалов мрака будто глухо громыхали падающие с лесовоза бревна.
Асе от слов Космача стало снова легко. Она увидела и услышала таежную ночь.
Заскрипела, залязгала галька. К костру подошел Палей. Он сел у огня, сгорбился, порой озирался, испуганно смотрел в небо. И показался он Асе жалким и нищим. Сквозь легкий сон она слышала, как Чара все лила и лила в какие-то бутылки свою воду, ощущала тепло, будто дышал ей в бок горячий рот земли, и радовалась запаху черемухи, сосны и березовых веников...
