На водоразделе открылось коренное обнажение. Из земли выперли пласты гранитов и пегматита. От времени, воды и ветра они треснули, развалились на куски. Лес подступил к ним вплотную. Скалы были в черных подтеках, в ржавых и зеленых пятнах мха. Нависали угрюмые карнизы, чернели пещеры. У подножия валялись глыбы, обломки скал. На вершине, в расщелинах, в трещинах росло несколько березок и довольно большая лиственница. Другую, должно быть, уже давно повалил ветер, и она висела вниз головой, вцепилась в камни веревками корней. Лиственницы, растущие у подножия, тоже были повалены ветром. Они не рухнули, а привалились к стене обнажения и так засохли стоя, припав к камням.
— Разжигайте дымокур, здесь придется задержаться, — сказал Грузинцев.
Он полез, прыгая с плиты на плиту, с одного шаткого камня на другой. Щелкнул его молоток, посыпались осколки. Он что-то бормотал, на ручке молотка записывал замеры жил и трещин, градусы падения пластов. Его, должно быть, удивило странное переплетение пластов древнего гранита и более молодого пегматита.
Ася сбросила рюкзак, разожгла дымокур и полезла на верх обнажения. С высоты далеко было видно. Зелеными волнами катился океан тайги. Иногда он проваливался в глубокие пади, и зелень текла в них, текла. Кое-где ее распарывали острые скалы. Зеленые волны омывали их серые вершины. Бугрились сопки, то пологие, то крутые. Здесь было богатое сохатиное урочище.
И опять за всем этим зазвучало море: мечта жила, шевелилась в душе.
«Скоро уже, скоро», — подумала Ася.
Она села на камень, охватила колени и долго смотрела, как Грузинцев ощупывал, остукивал, изучал могучие напластования гранитов.
А в это время Славка изнывала на таборе. Здесь было тихо, пусто, знойно и мучила уйма кровожадных слепней. Солнце накалило палатку, в ней невыносимо душно, хоть бери веник и парься.
Лучше бы уж пойти в маршрут, весь день лазить по горам, по чащобе, чем вот так умирать от безделья, зноя, слепней и одиночества.
Солнце так жгло, будто навели на Славку огромное увеличительное стекло, и она корчилась и дымилась в жгучем блике.
Несколько раз она продиралась в комариную чащу, отыскивала спутанных лошадей, гнала их к дымокуру, поила, давала им овса.
На минуту ее развлекла драка трех ястребов. Два небольших нападали на крупного. Они пронзительно пищали и то бросались вверх, то чертили молниеносные зигзаги вниз.
Потом Славка заготовила топливо для костра. Время, казалось, остановилось, растаяло в зное. От нечего делать взяла учебник английского языка, принялась зубрить слова, потом написала письмо отцу с матерью.
Так она и жила в этот день без моря. Лес для нее был просто лесом, небо — небом, костер — костром, и ничего не звучало, не пело за ними...
Пять дней геологи остукивали молотками камни и обнажения, уходя далеко от лагеря. На шестой день Палей, Космач и Ася двинулись по ключу к Чаре, обследуя горные отроги, а Петрович, Славка и Комар шли параллельно с ними, описывая соседнюю гряду сопок. Обе группы двигались в сторону основного лагеря. Грузинцев, Посохов и Бянкин погнали к нему навьюченных лошадей.
— Через три дня жду вас, — сказал Грузинцев. — Придете, будем перебираться на другое место.
Уходили, взяв только рюкзаки да чехлы от спальных мешков.
Впереди шел Космач, облепленный паутиной.
— Эх, матушка-тайга, потеснись-ка! — кричал он.
Деревца трещали, ломаясь, щелкали. Космач радовался, что идет с Асей, что может прокладывать ей путь, переносить через речки.
Потом по звериной тропе вошли в старый, больной лес. Стволы покрылись белой, скользкой плесенью. В хмурых лесных недрах было странно глухо и тихо. Птицы здесь не жили. Заболоченную землю усеяло множество павших берез. Ася ступала на них, и нога ее проваливалась: под белой корой была одна труха. Среди чащ и буреломин выпирали огромные камни, обросшие мхом. Сыро, мертво. И даже редкие цветы не веселили в этом умирающем лесу.
Несмотря на трудный путь, Ася чувствовала себя хорошо. Ей радостно было ощущать силу и ловкость собственного тела. Быстрый ход, прыжки через колодины, каждое движение доставляли удовольствие, точно она не шла, а танцевала.
Ася гордилась, что она, как заправский геолог, идет среди девственной тайги. И что на спине ее рюкзак. И что он тяжелый. Именно такой вид имели девушки-геологи, которых она знала по кино.
Часто попадались следы лосей, кабанов.
В одной пади, где были теплые ключи, наткнулись на большие заросли черемухи. Эти заросли выходили к устью ключей. Белые клубы облаками нависали над Чарой, ложились прямо на воду. Кругом все пропахло черемухой. По реке густо плыли белые лепестки. В черемуховых зарослях они сыпались и сыпались веселым цветопадом. Иногда Космач рывком сотрясал дерево, и тогда на Асю обрушивалась душистая метель. Ася стояла, засыпанная лепестками, и смеялась, а восхищенному Космачу хотелось сграбастать все эти деревья и огромнейшей охапкой свалить к ее ногам.
