— Горы снова вернутся к нам, стряхнут врагов. Не бойтесь, ребята, здесь сама земля помогает, море и скалы.
Тут же он отдавал приказы сухим солдатским языком и снова распахивал одним словом ворота в завтра…
И мы, протирая глаза, с удивлением видели, что все-таки есть гора, а не только высота 154, и это было необходимо, как глоток воздуха перед погружением в воду.
…Мы добрались до Севастополя «на попутке». Прошло несколько дней, каждый вечер я ходил с Глебом по городу и его окрестностям, а ранним утром в день отъезда мы поехали на мыс Херсонес. Мы бродили около 35-й батареи, вдоль Камышовой, Казацкой бухт.
Море шумело с запасом утренних сил, что-то перемещалось в нем, и казалось мне, что оно умеет хранить голоса, хоть однажды услышанные им. Оно шумело, разбиваясь о севастопольские скалы, и Глеб спросил, вернее, подумал вслух:
— Узнаю ли я когда-нибудь, что все-таки произошло здесь с отцом?
Александр Сушкевич и Глеб ходили по берегу. Глеб склонился над крутым обрывом и увидел, как о зубья малых скал дробится набегающая волна: одна, другая, третья. Каждая норовила прикоснуться, пораниться и вновь ожить, отбегая от скал. И не знал Глеб, что под одной из этих малых скал навеки похоронена вторая книжка Тараса Деева, обернутая в целлофан и брезент.
Она была завалена взрывом, сухая, сохранная, наполненная горячими мыслями и именами товарищей по Севастопольской обороне.
На первой страничке той подскальной книги было написано: «Сыну моему — Глебу».
И последняя запись была датирована необыкновенно — восьмым июля 1942 года…
По тихой болградской улочке идут двое: светлоглазый, круглолицый юноша в гимнастерке и сапогах и высокая, черноволосая девушка с карими глазами. Они держатся за руки — кто их увидит?! Жара, на улице ни темного платка старухи, ни пестрого передника молодицы. У ворот белого одноэтажного дома стругает палку старый гагауз в высокой шапке, он складывает нож, медленно засовывает его за широкий красный пояс.
Лиляна поспешно выдергивает руку из пальцев Василия, говорит виновато:
— Добри ден, дядо Энвер!
Старик что-то бормочет под нос, уходит в сад, тщательно прикрывая калитку.
Вася щурит глаза, за густыми рыжеватыми ресницами прячется смех:
— Ты, кажется, стесняешься меня? Разве грех, что я оказался рядом?
Она доверчиво прикасается к широкой ладони Василия. Он понимает ее молчаливый ответ.
— В этом краю переселенцев, где мирно соседствуют болгары, молдаване, гагаузы и русские, уже привыкают и к доброму племени чапаевцев? Не так ли, милая?
Он снова берет ее за руку, теперь его голос срывается:
— Завтра уезжаю, Лиляна. Интересно и нужно, а все разлука, хоть и недолгая. Пришлешь мне весточку?
Темные глаза с тревогой смотрят на синеглазое, веснушчатое лицо.
— Ничего, правда? Месяц, другой, кончится моя чапаевская служба, вернусь за тобой, махнем в Рязань.
Девушка молчаливо кивает, губы ее едва шевелятся.
— На свадьбу позовем твою родню, друзей и прежде всего Бердовского, он такая душа!
— Ты ему уже рассказал про нас?
— Все, Лиляна, он понимает. Когда нашу дивизию перебросили сюда с Украины, я и подумать не мог, что тут может случиться со мной. Странно, в школе я по карте показывал Бессарабию, ты отделена была от меня каким-то грустным пунктиром. Казалось, схвати резинку и сотрешь этот зыбкий рубеж. Знал ли я, рязанский подсолнух, водя чернильным пальцем по карте, что под ним живой клад! Потом загадывал, как пройдут армейские годы. А кто мог бы представить?! Я сам меньше всего. Занесло меня к чапаевцам, нашел друга — Бердовского, потом тебя…
Василий наклонился и губами притронулся к густым волосам девушки. Они шли медленно, не укрываясь от солнца.
— Сыграем свадьбу, может, не очень шумную, нам тут и выпить лишнего не полагается, вдруг какой-нибудь Черномор украдет тебя. Граница — ничего не поделаешь…
— Васил, а как же с папой будет? Сердится. Я перед ним кругом виновата. Живу не в селе, в общежитии, учусь на заочном, для него и этого слишком много, требует венчания в церкви. Говорит: может, в Болгарии люди не так набожны, а у нас, переселенцев, сложились другие привычки.
Василий густо краснеет и останавливается, он не умеет спорить на ходу, да и в который раз наталкивается он на упрямство Лиляны.
— Ты ведь училась, понимаешь, нет его, нет…
— Согласна, что нет. Но для папы с мамой — есть. Я сама до шестнадцати лет верила, а веришь — страшно ослушаться. Все понимаю, вяжут они меня, но как ссора — мне и свет не мил, вот и уступаю. — Она выпускает руку Василия. — Сегодня крестят моего племянника. Ну, не в церковь, хоть к сестре поедем. Отец думал еще раз поговорить с тобой. Не серди его, съездим в Чишму?!
Василий спорит, потом решается:
— Хорошо, только повидаю Бердовского, скажу ему, куда и зачем отлучаюсь: он мне тут вроде батьки.
Через час встретились на автобусной остановке. Подошел милицейский уполномоченный, женщина с мальчишкой, высвистывавшим на дудочке пронзительный мотив. Василий говорил тихо, но резко, почти на ухо Лиляне, а женщина смотрела на них завистливо и неодобрительно:
