— Иван-то Иван, а вот какого прозвища? Чугунок, Цветок иль Казачок?
— Того самого, какое не слышу от тебя, Голубок ты, родняга! Смотрю, псалмы не поешь, но говорить торжественно большой мастер.
— А у тебя лицо ни капельки не изменилось. Только чуток морщинок под глаза набежало, да стал настоящим мужчиной, а не травинкой-былинкой, как тогда.
— Неужели, Голубок, ты с той поры все в дивизии?
— С той самой. После войны с белополяками мы осели на Полтавщине. Я занимался военным хозяйством, подучили меня изрядно, поездил, окончательно стал военным человеком. Женился, сыны у меня. Один воюет. А в дивизии есть еще несколько старых чапаевцев, не знаю только, знакомы ли тебе.
Они снова шагали рядом.
— Веду тебя к участнику гражданской войны, заместителю начальника политотдела Бердовскому, у него тебе и работать. Ума — палата, смелости не занимать. Тебе с ним хорошо будет, вот увидишь. Он вроде нашего комиссара Таля, голова. Помнишь?
И Тарас вспомнил, как молился старообрядец Голубок — смелый боец и наивная душа — посреди степи. Опять вокруг была степь, да другая.
— А псалмы забыл?
— Все помню, они красивые, теперь без веры тебе говорю, сильные псалмы. Сочиняли ведь их люди — не боги. Но до чего же я от них дурел…
— Ты меня не агитируй.
— Ну, агитировать будешь ты, Тараска. И в пятнадцать лет ты был смышленый, а под сорок наверняка чистый философ. У тебя и образования прибавилось высшего, и опыта. Я ведь тебя в списке нашел, много у тебя дельной биографии: инженер, коммунист — займешься своим политическим делом, а бывалого чапаевца, да еще сравнительно молодого, здесь примут всей душой. Так что поздравляю с возвращением в боевую семью, — неожиданно торжественно сказал седой, морщинистый Голубок.
Он поклонился Тарасу, степи и поднимавшемуся на горизонте яркому шару.
— Узнаю характер. — Тарас обнял старого товарища за плечи. — Говорят, война — разлучница, а ведь она и сводит старых друзей.
В это время первый снаряд просвистел над их головами и разорвался далеко за окопами. Тарас подался в сторону, побледнел, а Голубок тихо сказал:
— Пошли, друг, это не наш. Я вот уже и привык, а тебе еще в новинку. Что же, ты только начинаешь заново воевать. Так что она сводит, а если выйдет — и разведет в секунду. Вот почему я поторопился разыскать тебя и сам вызвался привести к Бердовскому. А то обидно было бы разбрестись, так и не поглядев, как ты подрос.
Голубок приглушенно засмеялся и тут же швырнул Тараса на дно окопа и навалился на него всем своим большим, тяжелым телом. Раздался грохот, разрывающий барабанные перепонки. Края окопа обвалились и засыпали Голубка и Тараса. Они поднялись оглушенные, выпачканные. Тарас в первые минуты плохо слышал, а Голубок растерянно развел руками. Его шатало.
— Ну вот, — сказал он наконец с трудом, — я и так контуженый, лишался языка, а теперь и вовсе разучусь команду подавать.
И они почти бегом направились туда, где находился блиндаж Бердовского.
— Вы заметили — у королевских войск появилась немецкая аккуратность. Атакуют в главном направлении по хронометру: завтрак — атака, обед — атака, середина дня, а вы отбиваете четвертую, капитан.
Фрол Гроссман за несколько минут обжился на НП Ковтуна, попыхивает трубкой, что-то высчитывает, звонит своим наблюдателям, опять высчитывает, кивает головой — он улыбается. Уверен подполковник: его артиллерия накроет наступающих. Сухощавый, небольшого роста, с пронзительно умными глазами, он очень подвижен, сгусток силы и энергии.
Ковтун переговаривается по телефону со своим начальником штаба Бровиаком. Положение крайне тревожное, второй батальон почти весь уничтожен, остатки его отходят, отстреливаясь, но даже патроны на исходе.
Уже вторые сутки не удается поспать, но у Ковтуна, как всегда, вид подтянутый, он тщательно побрит. Волевое лицо резко подчеркнуто несколькими глубокими морщинами — у губ, на лбу. Бывший штабист, он недавно назначен командиром 287-го полка, к людям уже пригляделся, но вот знают ли хорошо они своего командира? Иногда он чувствует на себе испытующий взгляд комиссара Балашова: «Как ты, новый, себя покажешь?»
Каждый день наведываются комдив Иван Петров и этот искусный артиллерист с необыкновенно звучным, красивым голосом и завидным чувством юмора.
Они-то ему доверяют, стараются помочь: ведь его полк, пришедший в Чапаевскую дивизию из 51-й, находится на главном направлении.
Ковтун знает: вслед за Гроссманом пожалует и генерал. Он всегда в полках.
Входит Петров, на пенсне густым слоем пыль, его «пикап» проскочил пристрелянную румынами дорогу, и сухая, поднятая взрывом земля, взвихрилась над комдивом, запорошила его плечи, фуражку, лицо. Он быстро протирает платком пенсне, вопросительно смотрит на Ковтуна.
— Вы заметили: когда солдат роет себе окопы сам, он их лучше держит. Легко отдают здесь, под Одессой, окопы, которые рыли колонисты.
Ковтун докладывает:
