— Положение на участке второго батальона угрожающее, главный удар направлен против пятой роты. На каждого бойца приходится чуть ли не сотня румын. Осталось человек девять. Румыны уже в наших окопах, обороняться некому.
Петров слушает, разглядывая в бинокль, как румынские пехотинцы распространились по скату высоты.
Ковтун продолжает быстро и четко:
— Приказал контратаковать саперной роте и комендантской команде, других резервов не имею.
Шелестя пролетел снаряд. Петров продолжал рассматривать высоту. Гроссман спокойно переговаривался по телефону с командиром артдивизиона. Ковтун взглянул на Петрова. Снаряд разорвался, и дрогнули бревна наката, осыпалась земля.
Ковтун приложил бинокль к глазам. Снова грохнуло совсем рядом.
— Товарищ комдив, я очень прошу. На НП опасно. Мы с утра так сблизились с противником. Вам бы уехать.
— Избавиться хочешь, не выйдет.
Петров пристально смотрит в бинокль. Ясно видно: медленно отходит редкая цепочка — остатки второго батальона. Маленькие фигурки отстреливаются, падают. Вот упал еще один, рванулся назад другой, упал. У Петрова слегка подергивается голова. Старая контузия дает о себе знать.
Снова перелет. Гроссман говорит:
— Румыны — плохие артиллеристы. Да вот снарядов у них много.
Сквозь зубы Петров отрывисто бросает:
— Очень серьезное дело.
Еще трое из отходивших вскинули винтовки, но только один успел выстрелить. Серые мундиры затопили их — катились, как темноводная река, прорвавшая плотину.
— Задержите румын часа на два, и я что-нибудь подброшу вам. Надо удержать во что бы то ни стало. Отдадим высоту — все полетит к черту.
И подполковнику, который опять отдавал распоряжение по телефону:
— Гроссман, сюда переключайте огонь дивизии. И немедленно.
Сильный голос ответил:
— Я это уже делаю.
Прошла минута, другая, река наползала, серые мундиры катились вперед, но вот легли разрывы в самой гуще потока. Вырос столб земли, другой, поднял вверх фигурки врагов.
Ковтун схватил фуражку, отдал честь Петрову и, пробормотав: «Разрешите», покинул наблюдательный пункт.
Он выбежал стремительно, вскочил на уже оседланную лошадь, которая была привязана к шесту, — ординарец поспешно отвязал ее.
Капитан Ковтун галопом поскакал к развернувшейся для контратаки роте саперов. Рота шла быстрым, маршевым шагом. Он опередил ее. В этот момент он уже не думал о том, что Петров и Гроссман видят его и роту саперов; наверное, комдив недоумевает, куда это Ковтун бросился, оставив управление полком на него, Петрова.
Видел Ковтун только бойцов в выгоревших гимнастерках, потрескавшихся, запыленных сапогах, темно блестевших касках. Они шли все быстрее и быстрее, а он скакал вдоль цепи, говорил им:
— Ударим дружно! Пуле не кланяйся. Главное — напористо… Ошарашим! Чапаевцы, вперед!..
И вот саперы уже бегут, свистят пули, лошадь трудно удержать, ей дай только знак — и она понесет, ошалев от выстрелов, которые метят в Ковтуна, в его большую светло-серую кобылу.
Они бежали вперед, эти семьдесят человек, их становилось все меньше — то один, то другой падал. Но капитан подъезжал к командирам взводов и говорил:
— Ребята, ударим в штыки!
И когда должны были столкнуться сотни серых мундиров и несколько десятков саперов, румыны замедлили движение, передние ряды стали упираться, за ними приостановилось движение шедших сзади. Они все чаще припадали к земле, и, когда Ковтун что-то выкрикнул и поскакал, стреляя из винтовки, саперы бросились за ним и смяли растерявшихся румын.
И покатились вспять мутные, серые волны наступавших, они убыстряли свое движение назад, и тогда саперы очутились в окопах. Короткая схватка — и румыны оказались за редкой посадкой, на краю которой находились окопы второго батальона, почти целиком истребленного здесь.
Ковтун видел, как румыны в стремительном бегстве своем перехлестнули посадку. Отдав распоряжение засевшим в окопах саперам приготовиться к контратаке, он поскакал назад.
Вдогонку ему из-за посадки стрелял пулемет, но капитан уже подъезжал к своему наблюдательному пункту. Почему-то казалось ему, что прошло очень много времени и Петров, должно быть, уехал, хотя он понимал, что Иван Ефимович никак не мог уехать и наверняка вместе с Гроссманом видел все, что произошло на краю посадки.
Артиллерия Гроссмана громила румын до последнего момента подхода к ним саперов. И сам Фрол Гроссман корректировал эту стрельбу. Только теперь Ковтун понял, что натиск его саперов совпал с гигантским огневым ударом, который обрушил на противника подполковник. Поэтому семьдесят саперов и могли приостановить всю махину двухтысячного наступления.
Ковтун соскочил с лошади, ординарец принял ее. Тяжело вздымались бока, светло-серая кобыла взмокла, потемнела, глаза ее налились кровью. Лошадь вскидывала голову, всхрапывала, мелко дрожали мускулы на сухих ногах.
Ординарец Прохор Киселев сочувственно заметил:
— Ведь чуяла — смерть за гриву хватает. Теперь переживает, нервная.
Ковтун погладил морду кобылы. Его гимнастерка на груди и у ворота промокла от пота, хоть выжимай. Он обдернул ее, прошел на НП.
