Вспыхивали огоньки выстрелов немецких пехотинцев — она била, к ней тянулись злые светящиеся трассы, она била, а когда сблизились вплотную, боязно было спутать и своих принять за противника. Немцы откатились, но темнота казалась начиненной их ненавистью, лазутчиками. Осталось очень мало пулеметных лент, подносчик не возвращался, и Нина послала второй номер — Беду за патронами.
— Ты только поостерегись, не шуми, ползком да нырком.
Он уходил в темноту, низко пригнувшись, будто бы нырял в глубокую темную воду. И даже всплеска нет.
Минуты ожидания тягучие, каждая холодит сердце, словно льдинку за льдинкой подкладывают под него, а само сердце близко у горла.
И вдруг крик разорвал тишину:
— Бей на голос, Анка-а, так их растак. Бей, схватили-и-и!
И крик совсем рядом. И пропал теперь Беда. Значит, немцы их окружили.
Услышала не только Нина. Короткая команда, приглушенная, издалека — это командир роты. И выстрелы. А Нина уже припала к своему «максиму», и руки вздрагивают от его ударов. Ночная стрельба на слух у нее удачная, слишком.
— У тебя точная координация, — говорил ей еще в Одессе прежний командир роты, — режешь прямо по цели, если оттуда даже кузнечик застрекочет.
В Севастополе и подавно — она уже стала не одесской девчонкой, а совой, берет ушами, как глазастая ночная птица своими плошками. И сейчас так.
Несутся проклятия:
— Ферфлухте, ротес швайн, цум тойфель!
Это кричат, раздирая развороченные рты, те, кто схватил ее Беду. Но ведь она угодила и в него! И больше от Беды никакого знака: ни крика, ни звука.
Она стреляла и стреляла до самого последнего патрона, и стучало в голове: «Я же и в него, а не только в ночного врага…»
Когда пулемет замер, Нина легла на землю и вытащила наган. Но было оглушительно тихо. И снова вернулось то, что выкрикнул Беда, и то, как оборвался его голос. Да, теперь она точно припомнила, он еще успел сказать: «Я тебя…»
Но видно, ему заткнули рот или оглушили ударом по голове, в темноте чего только не представишь, даже огненные колеса пошли перед глазами, а ей сейчас нужны сухие, спокойные глаза, в темноте-то.
До нее донеслись стоны, глухое мычание, хрипы, потом шорохи отбежали и снова наступила полная тишина.
И тогда она услышала: к ней кто-то ползет. Ползет именно к ней, к ее пулемету по мокрой холодной земле. Туман делал осклизлым даже камень, ветку.
Нина вытянула шею, взвела курок. Кто-то продвигался медленно, с остановками.
И вдруг она услышала тихий и ясный голос, спокойный голос, хотя за ним таилась тревога:
— Жива?
— Жива, товарищ комиссар, — выдохнула Нина.
— Не ранена? Цела?
— Ни царапины, но пропал мой второй номер — Беда. Прямо в лапы к этим. Пошел за патронами, — сбивчиво и спотыкаясь на каждом слове, зашептала Нина.
— А что пулемет оборвался, нет патронов?
— Нет, все, послать теперь некого, хоть самой ползти.
— Утром доставим и второй номер и патроны. Скоро рассвет, они опять будут контратаковать. Нам брать надо «Саблю», весь полк бросим. А у них свежие пополнения, горные-отборные. Сперва греков мучили, теперь мы им дались. Но гору возьмем.
Он говорил еще что-то, стараясь притушить ее мысли о гибели Беды. Нина чувствовала рядом своего комиссара, как защиту ото всех напастей. Устав от страшного напряжения и горя, уронила голову на руки и так заснула, уткнувшись носом в холодную сталь нагана.
Она дышала тяжело, посапывая во сне, в эту самую темную минуту ночи, которая особенно сгущает мрак перед началом медленного, тусклого рассвета.
Деева охватила жалость к этому ребенку, чувство не менее сильное, чем к сыну, к Глебу. Сухие глаза, а сердце будто ужалено печалью.
Нина посапывала в темноте, лежа на Мекензиевых, в нескольких десятках метров от немцев. Спала торопливо и жадно, как спит перемученный солдат, которого месяцами нельзя отвести в тыл на отдых, потому что уже некем его сменить. И во сне она не выпускает из рук свой наган, и никому не может она перепоручить защиту своего Севастополя, своих так и не совершенных девичьих радостей, маленьких, но, наверное, крылатых снов, защиту своих еще и не отыгранных игр.
И потому не может перепоручить, что еще до войны лила слезы над Чапаевым и считала себя обязанной возвратить долг тому славному командиру и его верному солдату — Анне. И навеки отразилось в ее глазах пламя, которое пожирало Мадрид, слишком удаленный от нас, чтобы мы могли его окончательно спасти.
Все это она сама рассказала Дееву под Одессой. И еще про то рассказала, как стояла она, подросток, на Одесской пристани, когда наши корабли уходили к берегам Испании. Они увозили на своем борту ее мечты, самые сильные желания. Потом она встречала в порту эти корабли и, когда на одесский берег сходили испанские дети, просила, чтобы ей, девчушке, дали на воспитание хоть какого-нибудь, пусть самого маленького, самого некрасивенького испанца, такого же круглого сироту, как она.
Но ведь тогда она еще жила в детском доме и было рано осуществиться ее порывам! Оставалось только запеть песню республиканцев, она запела…
