Совсем недавно вместе со всеми чапаевцами, с Ниной, с Деевым, с бывшим командиром дивизии Петровым, праздновал он годовщину рождения дивизии. И как хорошо праздновал — не в штольне, не под землей, а в самом Севастополе.
Сейчас об этом Сева и не думал, но еще прошлой ночью припоминал он весь праздник, повторяя его про себя, мечтал еще хоть разок так провести время с Ниной.
Нет, повторить все и нельзя было.
Нина пришла в Дом флота в тельняшке, в форменке, ее наградили орденом Красного Знамени. Она влезла на стул, благодарила за то, что ей, одесской девчонке, дали такую высоченную награду. А сержант Люда Павличенко сидела в президиуме рядом с комдивом Коломийцем, с моряками. В хорошем доме, большом, благоустроенном, на главной улице. И никто не бомбил.
И Нина говорила быстро, иногда сбиваясь, но все свое: что дети есть дети и должны пойти в своих отцов. И вообще Сева еще раньше заметил, что она очень любила искать родню, девчонка, выросшая в детском доме.
— Отцы, — говорила она, — такие герои, мы и стараемся. Но очень трудно сразу выйти похожей на Чапаева и Нахимова.
Потом она затянула, а все подхватили:
Она лежала сейчас на его руках, девочка, которую он заметил еще до войны в большой толпе у кинотеатра. Но тогда она не поддержала его интересный разговор: «Нет ли у вас лишнего билетика, ах нет? Продайте свой»…
Она таяла — Сева чувствовал это всем своим большим, одиноким телом.
…После праздника Нина сказала Севе:
— Если бы ты знал, кому я теперь письмо пишу, ни за что не догадаешься.
Она зажмурилась, улыбнулась и потом скосила на него глаза.
— Сталину?
— Нет, о чем я напишу ему?!
— Так кому же?
— Ни за что не скажу тебе.
…Он нес ее, а на груди у Нины, в кармане окровавленной и пробитой во многих местах гимнастерки, лежало письмо, написанное беглым почерком на листках ученической тетради.
«Настоящей Анке-пулеметчице из Чапаевской дивизии, которую я видела в кинокартине «Чапаев».
Нину мучило иногда, что слишком уж она дорожит своим прозвищем, ей писали ребята с кораблей, девочки из Москвы, пехотинцы Севастополя и адресовали свои письма Анке-пулеметчице. Нине казалось, что она забрала какую-то долю у той, что так страстно сыграла Анку, самую незабываемую. И Нина спрашивала себя: можно ли ей, обыкновенной девчонке, взять и присвоить себе такое имя — Анна. Правда, не она себе присвоила, а его дали ей вроде как звание, но…
Она писала:
«Я незнакома вам, товарищ, и вы меня извините за это письмо, но с самого начала войны я хотела написать Вам. Я знаю, что Вы ненастоящая чапаевская пулеметчица, но вы играли как настоящая, и я всегда Вам завидовала. Я мечтала стать пулеметчицей и так же храбро сражаться. Когда случилась война, я была уже готова, сдала на «отлично» пулеметное дело.
Я попала (какое это было счастье для меня!) в Чапаевскую дивизию, ту самую, настоящую.
Я со своим пулеметом защищала Одессу, а теперь защищаю Севастополь. С виду я, конечно, слабенькая, маленькая, худая. Но я вам скажу правду: у меня ни разу не дрогнула рука»…
Тут Нина остановилась, ей стало вдруг неловко. Выходило, что она похвалила себя. Писала в окопчике, на холоду, сидя на доске и поджав под себя ноги. И надо же было ей чем-нибудь согреться, ну вот этим необыкновенным разговором. Она представила себе Анку из кинофильма читающей ее, Нинино, письмо.
«Первое время я еще боялась, а потом все прошло». Нина торопилась. Слова сливались. Она писала, как уходила робость, как немота охватывала ее при виде врагов, но руки никогда не сковывала слабость.
«Когда защищаешь дорогую, родную землю и свою семью (у меня нет родной семьи, и потому весь народ моя семья), тогда делаешься очень храброй и не понимаешь, что такое трусость. Я вам хочу подробно написать о моей жизни и о том, как вместе с чапаевцами борюсь против фашистских…»
И как раз в это время, в час этот, фашисты пошли в наступление.
Нина не дописала письмо настоящей Анке из картины «Чапаев» — не вышло. Мало ли что в жизни не выходит, даже дожить до двадцати двух, куда там, до двадцати одного года…
А Сева нес Нину и думал: почему нельзя прийти в высший трибунал, где по твоему же ходатайству тебе присудят отдать жизнь вместо такой-то. И тогда перелезут все осколки и камни в твое большое, вовсе теперь ненужное тело, и снова вскочит Нинка на стул и обязательно скажет про братьев и сестер.
После праздника выдался всего-навсего один очень теплый денек.
Нина сказала:
— Ты посмотри, а вдруг это окончательная весна?
Но это было ненадолго. Всего один солнечный предвесенний день во все чистое, налитое голубизной небо.
И просохшие проплешины на горах.
Вдвоем они выбрались на прогалинку — полк на сутки отвели во второй эшелон.
Они лежали рядом, переплетя руки; Нина на спине, глядя в небо. И хотя две шинели служили ей подстилкой, камушки впивались в спину. И она, выгребая их из-под шинели, сказала:
