Спала Нина Онилова, беззащитная во сне; она вздрагивала от холода и тоски ночного боя, которые, верно, пробирал даже ее, храбрую девчонку, хоть она и гнала от себя страшные мысли, что и ее в любое мгновение может постигнуть судьба Беды.
Дееву надо было спешить, но не мог он отползти от этого спящего ребенка. Верно, она сама скоро проснется от выстрела, который раздастся над самым ее ухом.
А на раннем рассвете Нина и Деев, лежа рядом, продрогнув, считали, сколько немцев скосил пулемет:
— Двадцать три.
Нина подползла к убитым, но Беды среди них не было. То ли утащили его мертвым, чтобы надругаться, то ли увели живым для дознания.
Деев ушел, и вскоре ей доставил патроны коренастый, хмурый боец с припухшим от бессонницы лицом.
— Снежко, второй номер, — коротко представился он. — Теперь у нас полный порядок. — И он протянул Нине свой хлеб.
За день они восемь раз меняли свои позиции. У Снежко была перевязана голова и левая рука. Повязку наложила Нина, ее же, как сказал этот неторопливый парень, «бог миловал».
Кругом лопались мины, и этот звук, ни на что не похожий, тоскливый, был отвратителен. Свистело и звенело, осколки сыпались на кожух пулемета, врезались в ленты и даже срезали край ушанки.
Нина не могла уже точно сказать, какое сегодня число и где враги. Они то исчезали, откатывались, то обложили роту с трех сторон, рота вырвалась, и ее остатки смешались с горсточкой бойцов другого батальона.
К Нине подбегал связной, или подавал команду сам командир роты, и снова ей представлялось, что она и Снежко одни отражают атаку взвода немцев. Смерть сновала мимо ее виска, ее маленького и верткого тела, сновала взад и вперед, иногда прикасаясь своими тяжелыми пальцами к затылку.
Вдруг осколок снаряда ударил прямо в ствол пулемета, пулемет заклинило. На мгновение у Нины прервалось дыхание. Снежко тормошил ее:
— Ранена?
— Нет, только ударило волной. Беги за мастером.
Как Снежко нашел этого пожилого сержанта, Нина не знала и так и не успела спросить.
Он полз, на спине у него, как горб, торчала сумка с инструментами. Но едва он дополз до ее наспех сделанного прикрытия и начал осматривать пулемет, застрочили немецкие автоматы. Мастер безмолвно упал навзничь, головой к Нине, только рука, зацепившаяся за ствол, еще несколько мгновений трепетала.
Нина, бледная, с перепачканным кровью лицом, тихо повторяла:
— Вместо меня, как же это, я всего на полшага отползла от «максимчика», а он мою принял.
Но тут же прикрикнула на опешившего Снежко, и они вместе поволокли пулемет влево, в выемку. Она лежала за тремя сваленными дубками и орудовала инструментом погибшего механика.
Через час пулемет заработал, и как раз вовремя. Снова они тащили его поближе к своим, поднимавшимся по склону горы, а пока тащили, Снежко говорил:
— Я, товарищ сержант Нина, сроду не женился б на такой бабе. Больно ты остро со всем управляешься и привыкла командовать. А баба она и есть женщина, второй, значит, номер.
— Успокойся, Снежко, выбьют меня фрицы, сам покомандуешь «максимкой», но не вздумай его запустить…
Она замолчала. Снова показались немецкие автоматчики.
Ночью все притихли. Нина спала в немецком блиндаже, и ее трясла лихорадка. Она сушила губы, пробегала по груди и коленям знобкой рябью. Наутро к ней забежала санинструктор Шура и сунула облатки. У Шуры очень добрые и разные глаза — один карий, другой зеленый с карими точками, поэтому лицо у неё необыкновенное.
Когда Нина вышла из блиндажика, она увидела Деева, он торопливо шел на КП батальона, но, заметив ее, остановился:
— Что с тобой?
— А я знаю?! Наверное, не ко времени малярия, спала в немецком блиндаже, а он только что от солнышка, продрогла я…
Деев расстегнул шинель, достал флягу и налил в кружку немного вина:
— Выпей, согреешься, а горячее ела?
— Да ночью, говорят, даже обед сюда дотащили, а я проспала.
Деев торопился, но, взглянув на Нину внимательно, сказал:
— А ты сегодня будешь совсем молодцом — видишь, как порозовела…
— Неужели вам даже это видно, товарищ комиссар? Мы так здесь уходились в грязи и смазке. «Максим» коптит, все-таки работает с перегрузкой.
Она попыталась засмеяться, но малярия одолевала, и мутило голову.
Третий день был самым тягостным. Меняя Огневую позицию, Нина залегла за грудой камней. Снежко что-то ворчал — видно, и ему недужилось.
И в то мгновение, когда они уже удачно отбили атаку немецкой роты, раздался взрыв, и острая боль, рвущая тело на части, отбросила Нину от «максима». Отбросила, ударила о землю и не отпустила. Нина потеряла сознание, но и тогда боль все глубже входила в ее маленькое тело.
И она не слышала, как склонился над ней долговязый, рыжий паренек, как пытался ее перевязывать, а потом понял — безнадежно. Она пролежала несколько часов, была вся изранена, и ее трудно было узнать — круглое, детское лицо вдруг стало взрослым, строгим, даже каким-то таинственным.
Сева нес ее, и будто навалилась на него вся тяжесть Мекензиевых гор — он задыхался. Казалось, он сам ранен осколками мины и это в его тело набились раздробленные взрывом камни…
