— Да я, если б работал у такого конвейера смерти, перестал бы людей чувствовать. А вы каждого стараетесь выцарапать ногтями и зубами. Тут же не просто леченье, а битва под землей.
— Есть, мой друг, такая команда на подлодке, перед погружением: «Осмотритесь в отсеках!» Советую тебе ее выполнять, никто не дал права сбежать с той лодки, на которую теперь попал.
Владимир Евгеньевич вышел из палаты — торопился в операционную. Он сказал, натягивая перчатки и покрывая их зеленкой, своему другу — добродушному чеху Пишел-Гаеку, с руками волшебника и душою ребенка:
— Этот подводник — чудо терпения, но срывается от тоски, мы его все-таки вытащим, Пишел, правда?
А Слава оглядывался — второй глаз видел плохо, но Владимир Евгеньевич обнадежил…
Рядом лежали ребята с кораблей, пехотинцы, артиллеристы — было душно, хотелось пить…
«А может, и правда, я попал на гигантскую подлодку «Инкерман»? Так как я смею ныть?!»
Ночью Слава не спал. Он вдруг услышал совсем рядом тихий голос Владимира Евгеньевича:
— Я не торопился тебе сообщать новость. В полубредовом состоянии ты бы мог ее не охватить…
В палате было темно, только у столика сестры горела маленькая, похожая на шахтерскую лампочка.
Владимир Евгеньевич сидел на койке у Славы.
— И еще на подлодке есть команда — признаюсь, я проходил стажировку и в твоем хозяйстве, удивительная… Для меня она как стихи, что ли. Вот люблю поэзию Блока и эту команду: «Прослушайте горизонт!»
Идет лодка, ребята превратились в слух, они не могут видеть горизонт, но они могут его ощутить…
У тебя в этом году будет помощник — Люба ждет сына! Будет в Севастополе еще труднее, но все равно в этом году родятся дети… Сыновья, Слава, у тебя и, наверное, у меня родился сын или девочка…
Слава не успел опомниться, а Владимира Евгеньевича уже не было в палате, и только звучала его команда: «Прослушайте горизонт!»
Младший лейтенант летел в Америку. В новой форме он чувствовал себя не совсем хорошо: на груди набегало слишком много складок, гимнастерка сзади чуть топорщилась. Была она не обмята, не простирана собственными руками, а он, по-своему человек избалованный, привык к своей выгоревшей, подштопанной на локтях.
И никак не мог он привыкнуть, что летит долго и все дальше от фронта.
Вызвали его из-под Белой Глины и приказали сдать снайперскую винтовку. Доставили в Москву, объяснили:
— Полетишь в Америку!
Объяснял генерал, который сам только что вернулся с фронта в стиснутый шкафами кабинет.
И прежде чем младший лейтенант сообразил, он выпалил в лицо седеющему генералу:
— Не могу, товарищ генерал!
И вытянулся. Больше ни слова. И так оплошал, ждал заслуженного наказания.
Но вдруг генерал предложил:
— Садись чай пить.
Принесли чай, густого настоя, пахучий, янтарно-прозрачный, со дна стакана поднимались чаинки.
Лейтенант уткнулся в стакан — не совсем удобно было звякать ложечкой, грызть пряники. Ни с того ни с сего не станут же поить чаем, да еще с пряниками — круглые, крепкие, как орехи, они залиты сахарной розовой глазурью.
Хотелось пить, но вовсе не хотелось снова услышать:
— А все-таки вы полетите в Америку.
И как раз в это время, сидя за зеленым столом, превращенным в чайный, генерал спросил:
— А почему ты, собственно, не хочешь? Ведь приглашает Элеонора Рузвельт и Международная ассоциация студентов. Интересно же перемахнуть Атлантику, с американцами потолковать.
Генерал пододвинул лейтенанту тарелку с пряниками, вытащил тяжелый портсигар и закурил.
— Привык лежать на земле — теперь полетишь.
Генерал встал, ссутулился у окна — он смотрел на площадь и, видно, обдумывал что-то свое, продолжая разговор:
— Встретишь там солдат, таких же, как ты: не забыл, что только вчера был сержантом? И найдется о чем поговорить, союзники же!
Шагнул к столу и снова уселся напротив лейтенанта, внимательно посмотрев на него:
— Что думает наш солдат, ты знаешь не хуже меня, даже подробнее. Скажешь все откровенно, если тебя, конечно, об этом попросят.
Вошел адъютант с кожаной папкой и за ним женщина в белом переднике, она быстро собрала пустые стаканы и унесла их. Генерал просматривал бумаги и толстым карандашом подписал одну из них. Едва за адъютантом закрылась дверь, лейтенант встал, ухватился за спинку массивного стула и опрометью заговорил:
— Меня взяли под Сталинградом — что же это такое, товарищ генерал?
Генерал рассмеялся и с досадой покачал головой:
— Но тебя ведь не пленили. Это мы взяли тебя и сказали: «Солдату нужна передышка». Так ведь сказали?
Положим, никто так не говорил лейтенанту.
— Товарищ генерал, я не могу уйти с фронта, для меня всё — смысл и честь — Севастополь. А они шляются по нему, наверняка уже обзывают главную улицу Гитлер-штрассе, рупора вопят по-немецки, все заляпано их клеймом, а там — Нина Онилова, Остряков, Гроссман. Я вам даже до ночи не перечислю всех, они там — в земле, в скалах, а я сижу вот здесь, в Москве. Хорошо мне, чай с пряниками пью. Кто же я после этого?
