Голос — низкий, грудной, — дрогнул, большие карие глаза застлало влагой — вот уж этого не хватало! Что значит второй час почти штатской жизни, с чаепитием у генерала!
Вдруг лейтенант оттолкнул стул и почти шепотом закончил:
— Вернусь на Мекензиевы горы…
Генерал встал, придавил тяжелой рукой плечо лейтенанта:
— С-сядь.
Потом тронул густые волосы лейтенанта, упавшие на лоб:
— А седина на молодой голове? Слишком розовый — значит болезненный шрам, а под рубцом осколочек, так и не вытянутый из черепа. Да ты ж с материальной частью винтовки обращаешься более христиански, — ну, отнесись к себе хоть как добрый хозяин к лошади. Нет? Опять не согласен? С сединой считайся, ты же не год воевал, а солдатский век, вон что говорят твои волосы, такие же седые, как мои. Но у меня поседели в гражданскую, а тебе тогда было без году неделя. Быстро догоняешь нас, быстро. Тебе сколько лет?
— Не мало, — ответил лейтенант и присел к столу. — Мне уже двадцать пять, товарищ генерал.
— Да ты уж и не так молод, лейтенант. Такой вот худенький, что я подозревал за тобой лет двадцать.
Но когда лейтенант вновь принялся спорить, генерал перебил его:
— Встать. Выполняйте приказание.
И уже в спину:
— Все равно пора вам отдыхать, а в Америку путь далекий.
Лейтенант дошел до дверей и повернулся лицом к генералу. Тот продолжал говорить:
— Если объясните, что вас гложет, притащите с собой Севастополь — будет больше пользы, чем у Белой Глины. Кто знает, не потребует ли это от вас и большего мужества! Говорить о пережитом, и только что пережитом, очень трудно, младший лейтенант. Вы этого еще не понимаете, вам всего двадцать пять! Надо лететь — так считает и генерал Петров: я говорил с ним. А уж Иван Ефимович знает вас, не так ли?
Лейтенант повеселел, едва услышал имя своего бывшего командарма. Достаточно было узнать его мнение, и все соображения, высказанные гостеприимным и строгим генералом, оказались совсем убедительными. И не только для выполнения во имя долга, а потому что возникла другая готовность — была она прямо связана с душою обороны — Петровым, с судьбою города.
Теперь лейтенант был в пути, и не один. Рядом в самолете сидел ленинградский снайпер и не отрываясь смотрел в окно В Тегеране отдохнули. Лейтенант надел штатскую одежду. На аэродроме простились с советским экипажем, пересели в американский самолет.
Усаживаясь в кресло, младший лейтенант придирчиво и подозрительно рассматривал светлые туфли, красиво ложившееся вокруг колен платье. Это уже совсем непривычно — платье с открытым вырезом и короткими рукавами и туфли, все из какой-то другой жизни, была она давно, полтора года назад.
Младшего лейтенанта звали Люда, он досадовал, что пришлось возиться с тряпками, а времени не хватало обдумать все предстоящее и справиться с тревогой. «Улетаю все дальше и дальше от фронта…»
— Ну ничего, — сказал он снайперу из Ленинграда, — я-то им всем, особенно официальным лицам, скажу, что думаю. По-солдатски. Я не дипломат, не политик, не деятель, — к тому же один раз в жизни мне пригодится, что я дама, — тут младший лейтенант прыснул от такой нелепости. — А дамы все-таки могут кое-что себе позволить в разговоре, и даже неожиданную прямоту. Спрошу прямо: где второй фронт, где?
А про себя младший лейтенант думал:
«Я им скажу, как лежали мы в зимних окопах, на талом снегу, на льду, на камнях Мекензиевых и думали и вслух спрашивали друг друга: «Где он, черт побери, второй фронт?» Ведь мы имели право, сутками лежа с винтовкой в руках, интересоваться, что делают они — союзники».
Ленинградский снайпер кивал согласно головой, продолжая смотреть в окно, и тогда Люда поняла — думает она вслух.
С ней это случалось: слишком долго бывала одна, ведя снайперскую охоту. Что думала про себя, сказала товарищу, а тот, наверное, вспомнил свое, ленинградское, блокадное. И, по-мужски промолчав все, только мысленно отвечал севастопольскому напарнику.
А второй пилот из американского экипажа вышел из своей кабины и спросил у высокой женщины с задумчивыми карими глазами и тонкими бровями, нигде не тронутыми ни тушью, ни карандашом:
— Как вы себя чувствуете?
— Олл райт, — на всякий случай ответила женщина то, что знала по-английски наверняка.
— Не чувствуете слабости?
Ему нравились ее улыбка, даже тонкие морщинки у губ, и зубы — свежие, ровные, и мягко очерченный выразительный рот.
— Эх, не так учили язык. Дурака валяли в школе и даже в университете занимались через пень-колоду.
Повернулась к переводчику:
— Что спросил он?
Переводчик, сидевший сзади, наклонился к ней:
— Не чувствуете ли вы слабости?
Нашел у кого спрашивать!
Удивилась, что можно ее заподозрить в слабости. Она все еще чувствовала себя такой же собранной, как там, у Белой Глины, все такой же, как ей казалось, навсегда опечаленной гибелью друзей в Севастополе, пораженной горькой участью города.
Они летели в Каир. Прильнув к окну, Люда старалась разглядеть Средиземное море: она породнилась с Черным и искала сравнений.
