Выслушав гостью, водяной замолчал, погрузившись в раздумья. Болотный дух извел откуда-то длинную курительную трубку, перепончатой ладонью сграбастал с кочки трепещущий огонек.
Запах табака разнесся над топью – вроде обычного, какой мужики в деревнях курят, да не такого, а с резким пряным запахом, от которого у Марии закружилась голова. Нет бы что-то полезное перенял от людей поперечный, а то всяких вредных привычек понабрался.
Маша тоже молчала, затаив дыхание. И если еще двумя днями раньше она считала договор с кикиморами забавным приключением, мимолетным, но достойным краткого упоминания в ее будущей монографии, то теперь почему-то изо всех сил молилась, чтобы водяной согласился.
— Вот что, — прервал молчание дух. — Я согласен. Пруд восстановлю, рыбу заселю. При условии. Я старый, мне досмотр нужен. Сыновья мои знают лишь, как лаяться. Молодые еще, несмышленые. Об них тоже… позаботиться надобно. Пусть вдольский князь расселит отпрысков моих. Куда, ему лучше знать. Что касаемо переезда… До Старой пристани так и быть доплыву-доберусь, а дальше думайте, как.
— Придумаем, — пообещал Игнат.
— Что касается пропитания, — водяной глубоко затянулся трубкой, — я не кикимора, чтобы мух и сверчков жрать. Рыбы. Свежей, пока своя в должном количестве не заведется, два пуда в неделю. Да и потом, когда заведется, не меньше пуда. Стар я, чтоб день-деньской за карасями гоняться. Чаю… Огурчиков соленых когда-никогда… да и так, посладковать чуть – медку или варенья.
— Предоставлю, — подавив вздох, пообещала Маша.
— Что за зло в доме, мне знать не интересно. Выясню ежели чего – сообщу. Но и судьба бывшего хозяина пруда мне не по нутру, сама понимаешь, хозяйка. Потому раздобудьте мне воронов камень, чтобы, значит, мог я в любой момент из ловушки ускользнуть. Без камня не поеду. Коли все пойдет хорошо, обещаю служить тебе, хозяюшка, честью и правдой. Свежей водой обеспечивать, водными дарами и защитой.
Маша снова поклонилась и вытащила игольницу, собираясь закрепить договор капелькой крови.
— Не нужно, — махнул рукой водяной. — Зачем нам, ежели на то воля вдольская.
Маша ничего не поняла, но снова кивнула.
Из воды высунулись три очаровательные девичьи головки. Наяды, определила Мария.
Да, пожалуй. У истинных водяниц в лицах проглядывало нечто совсем уж нечеловеческое. Но хихикали они, совсем как обычные девчонки. Если бы наядидки были людьми, Маша дала бы им лет по двенадцать-тринадцать.
— Внучки мои, — подобрев лицом, сказал водяной. — Ох и егозы. Девичьи побрякушки сильно уважают.
И многозначительно покосился на внучек, давая им право голоса.
— Принесешь нам бусики? — наклонив голову, пропищала одна из наяд, обращаясь к Маше.
— Браслеты! — подхватила вторая, чуть не выпрыгнув из воды.
— И наушницы, — смущенно и робко добавила третья, прячась за спинами сестер.
— Непременно, — пообещала Маша.
На обратную дорогу водяной дал им семечко травы-рассечницы. Стоило кинуть его в воду, и река разошлась.
Те камни, что дала им Любава, оказались обычными голышами, но подпитанными «ведью», лечебной магией ведуний и ведунов. Любава время от времени брала горсть камушков домой, а потом возвращала в водоемы, чтобы отгонять зло.
— Нужно еще таких камушков у Любавы выпросить, — сказала Маша по пути через лес. — В пруд кинуть. На сколько, интересно, их хватает?
Игнат не задавал вопросов о проблемах с домом Осининых, и Маша была ему благодарна. В конце концов, она при нем все рассказала водяному.
На этот раз тропа не плутала и не морочила. Венки, обагренные кровью, лежали у Марии в торбе. Солнце село, и лес отзывался обычными звуками: уханьем совы, пением ночных птиц, скрипом деревьев и тявканьем лисы (не иначе как нечисти-перевертыша, способной оборачиваться в рыжую девчонку-морочницу), что шла за путниками всю дорогу.
Булат и Кудря вздрагивали, но не баловали.
— Вы, Марья Петровна, только представьте, — хохотнул вдруг Игнат, — что будет, если каждая важная нечисть возьмет в привычку проситься на полный пансион.
Маша представила и рассмеялась. Решено было довезти домового в тачке, а по дороге поливать водой. Воронов камень? Игнат не знал, что это за диво, но обещал расспросить Любаву или нянюшку Догву.
Напряжение уходило, но в душе Мария клялась-божилась всем известным ей богам, что никогда больше не решится на подобные авантюры.
— Самое время кое-что мне вам рассказать, — сказал Игнат, отсмеявшись и посерьезнев.
Маша наклонила голову, дав понять, что готова выслушать. Но внезапно Кудря встала посреди тропы, а потом и вовсе попятилась с тихим испуганным ржанием. Всхрапнул Булат.
Игнат прижал палец к губам, напряженно вглядываясь в дорогу.
И в следующую секунду она обнаружила себя сидящей на крупе Булата, прижатая лицом к Игнатовому плечу. Его ладонь лежала у нее на затылке и не давала повернуть голову. Сам он тоже развернулся спиной к голове коня.