Скромный домик Маши казался ей хоромами по сравнению с убогим жильем Томилиных. По всем признакам, денег на дрова зимой не хватало, и отапливались лишь нижние помещения. Верхний этаж Томилины закрыли и жили на первом, где располагались кухня, столовая, две спаленки и комнатка для единственной служанки.
Впрочем, назвать Прасковью Лазоревну служанкой не поворачивался язык. Дряхлая ветвь старого жреческого рода, та прижилась в доме сначала нянюшкой, затем скорее членом семьи. Ей самой требовалось заботы больше, чем Ульяне и Саше. Однако Прасковья Лазоревна, не желая быть иждивенкой, потихоньку приносила семейству свою, крохотную пользу. Она готовила простые блюда и иногда приторговывала на пристани травами с огородика за домом.
В Банниках вся улица была застроена домишками отпрысков мелких дворянских родов. Плесенью пахло в доме, ею же воняло со двора. Маше начало казаться, что все-то здесь прогнило, и от того становилось тяжело дышать.
Сашенька покашливала и временами словно бы задыхалась, и Марья Петровна стала подозревать, что Любавино лечение так и не справилось с болезнью. И немудрено: победить сырость и гниль не смогло бы даже самое чудодейственное лекарство.
Ульяна Денисовна – она попросила звать ее Улей – страшно стыдилась своего жилья. Она, пользуясь теплым деньком, и чай подала на веранде, что выходила в сад.
Маша вздохнула с облегчением. Сюда не доносился запах с улицы, и бражницы суетились у отцветающего базилика.
Отобедали капустным пирогом, мясной нарезкой и свежими булочками. Чай пили с малиновым вареньем. Варенье и копченый окорок принесла Маша.
Прасковье Лазоревне Томилина нарезала мясо тонкими полосками, и та смаковала лакомство, греясь на солнышке в кресле-качалке.
Сразу стало заметно, что сладости для Саши – нечастое удовольствие. И этого Ульяна тоже устыдилась:
— Соседи часто приглашают нас к столу, но Саша стесняется. А лучше бы… лучше б она в гостях ела, потому как…
Чашечка тонкого фарфору, по всей видимости, из остатков старинного сервиза, задрожала в руке вдовы, и та поставила ее на блюдце. Маше ничего не оставалось делать, как сочувственно кивнуть.
— И вы… — робко коснулась она щекотливой темы, — ни разу не обращались к… дальней родне, Левецким?
Ульяна Денисовна покачала головой:
— Старый князь Андрей Николаевич и так много сделал для нас с мужем. Он устроил Володю на службу и помогал в продвижении, потом поспешествовал в назначении посмертной пенсии. Но…
Маша снова кивнула. Это только кажется, что женщине с ребенком нужно мало. Одни только лекарства в случае хвори могут отрезать от дохода добрую его часть. А этот дом… Сколько стоит его поддерживать, чтобы создать хотя бы минимальные условия для жизни?
И девочка подрастает. Платья уже заметно коротки, а ботинки латаны. В гостях Саша была в приличном наряде, но не иначе как он у нее один-единственный и надолго его не хватит.
— А Ивану Леонидовичу я не представлена… и… и стыдно снова кланяться, — продолжила Ульяна Денисовна. — Вот если бы сыскалось побольше для меня учеников, я бы с удовольствием и старанием.
— Хотите, я сама его завтра спрошу? — спросила Маша. — Заведу разговор об учебе в целом да и вверну. Если, конечно… возможность представится.
— Спросите, — тихо сказала Ульяна Денисовна. — А не выйдет, я сама… через гордость перешагну.
Сашенька украсила оба Машиных запястья плетеными браслетиками.
— Фроляйн фон Линген привезла немецкого бисеру, — пояснила Ульяна Денисовна. — Отсыпала Саше щедро. Мне, право, стало неловко.
— Ничего, мамочка, — прощебетала девочка. — У Амалии еще есть, много. Я ей тоже браслетик сплету.
— Сплети, как у Марьи Петровны. Очень узор необычный.
Лицо вдовы смягчалось, когда она смотрела на дочь. И нервные морщинки в уголках глаз разглаживались, когда Ульяна Денисовна забывалась, отвлекаясь от невзгод.
Женщины заговорили о преподавании, делясь забавными историями. Томилина рассказала, что вела у старого князя Левецкого дневники, которые вдольские аристократы обязаны предоставлять в столицу.
Саша разложила на столе баночке из-под монпансье, свое бисерное богатство. Она ловко выплетала узоры, насаживая бусины на шелковую нить. И узоры… Они напоминали старинные руны, но не славянские, а иные, которые Мария Петровна мельком проходила на курсах. Хотелось вспомнить, чьи то были словеса, но не вспоминалось.
Сашенька вдруг закашлялась и несколько бусин слетело со стола. Девочка чуть не расплакалась. Найти крошечные бисеринки в траве уже не представлялось возможным.
— Вот что, — вдруг сказала Маша пререшительнейшим тоном, сама его от себя не ожидая. — Уля, Саша, Прасковья Лазоревна, в ближайшие дни переезжайте-ка ко мне. Дом у меня огромный, мне в нем одиноко. С Поперечьем я договорилась. Яблоки вот… спеют. Если, конечно, не боитесь разных… россказней.
— Но как, Марья Петровна? — Ульяна Денисовна побледнела и прижала руки к груди. — Мы… ведь… нас трое! И мы не сможем вам платить за постой!
Маша фыркнула:
— Платить? Это я вам приплачивать готова, если вы согласитесь привести в порядок мои записи.