– А ты говоришь «удача». Какая удача? Она от меня всегда отворачивалась. Сколько мужиков было, а как у меня с ними складывалось… после этого, даже воспоминаний приятных не осталось. Моя самая большая удача – это то, что Валов квартиру мне купил. Вот моя удача. Да и то я за нее расплачиваюсь. – Она откинула одеяло, потянулась к Сергею, прижалась щекой к его плечу. – Сереженька, хочешь, я для тебя в белый цвет перекрашусь?
Он неотрывно смотрел перед собой на стеклянную дверцу серванта, чувствуя на своем плече ее теплые мягкие губы, взглянул на бородатого «Распутина», самодовольно ухмыляющегося с этикетки одноименной бутылки, нежно отстранил Ольгу, приподнялся, подошел к столу. Засохшие оставшиеся куски кремового торта в эту минуту не вызывали у него никаких эмоций. Он равнодушным взглядом обвел стол, взял наручные часы, взглянул на циферблат, встряхнул их, подвел и одел на руку.
– Нет, Ольга, не хочу, – сказал он, не глядя на нее.
Закутавшись в одеяло, она сидела на кровати и смотрела на него полным щемящей тоски взглядом. Он поднял с пола свои измятые джинсы и стал просовывать ногу в штанину.
– Уходишь к жене? – проговорила она.
– Да… ухожу к жене. – Он застегнул ремень и стал натягивать на голое тело джемпер.
Ольга обхватила колени руками, уткнула в них подбородок и, словно отключившись от всего, отрешенно уставилась куда-то в угол комнаты.
– Ну, все, – сказал он, расправив джемпер, и кинул взгляд на Ольгу. Она по-прежнему смотрела в одну точку. Он стоял на месте и, покусывая губы, терпеливо глядел на нее. Наконец, она подняла на него свои неземные лазурные глаза. Он ожидал в них прочесть немой вопрос о «дальнейшем» или увидеть выражение обиды, но не подметил, ни того, ни другого. Она смотрела на него с грустной, ласковой, какой-то напутственной улыбкой, полной теплых нежных пожеланий. Так когда-то давно на него смотрела девушка с перрона вокзала, когда тронулся поезд и его, призывника, отправляли в армию. Сергея покоробило от этого воспоминания, и он поежился.
– Будет лучше, Ольга. В общем, думай обо мне похуже. А еще лучше, считай меня мерзавцем. Вот именно, мерзавцем, – усмехнулся он, – так оно, пожалуй, будет вернее.
– Сереженька, – ласково протянула она, – тебя-то хоть самого чуточку волнует, что я буду о тебе думать?
– Если честно, Ольга, меня гораздо больше беспокоит то, что я сам о себе знаю и что думаю… От этого не уйдешь.
– Что ж, иди мерзавец, – улыбнулась она, – возвращайся к жене.
Он грустно улыбнулся ей в ответ и направился к дверям. Открыв дверь, он остановился, помедлил и дотронулся рукой до стены, чуть ниже выключателя.
– Не надо огладываться, Сережа, – сказала она, – делай, что решил.
Он повернул голову, но посмотрел не на Ольгу, а вглубь комнаты.
– У этой истории про твою первую любовь, про Анну и про тебя могло быть три продолжения. Не хочешь послушать?
– Нет.
– Вариант первый.
– Катись к своей жене.
– Они сходятся с Анной, благополучно женятся…
– Ты точно, мерзавец.
– Он подавляет свою нерешительность, но уже никогда не начинает писать стихи.
– Очень правдоподобно.
– Да, тебя бы они позвали свидетельницей на свадьбу.
– Так бы я им и пошла!
– Думаю, что уговорили бы. Вариант второй. Тоже сходятся, но если он в душе поэт с искрой божьей, то быстро разочаровывается в избраннице. Ее неземной романтический образ меркнет в его глазах, тускнеет под прессом рутины жизни. Отсюда мораль, вывод: либо развод, либо апатия и безразличие ко всему. Будь я поэтом, выбрал бы развод.
– Как мило. А третий вариант?
– А третий, пожалуй, самый печальный. Он, собственно, и имел место. Они не сходятся, и каждый остается при своем неведении, недоумении, догадках, сомнениях, терзаниях. Этакая смесь томления, тоски, пустоты, обманутых ожиданий. Словом, нераскрученной любви.
– Как? Нераскрученной любви?
– Вот именно. Благо, это подтолкнуло парня к поэзии. Он стал писать стихи. – Сергей посмотрел в грустные задумчивые глаза Ольги. – Не грусти о своей первой любви, Ольга. Он тебя не стоил. Мне кажется, что все мужчины, которые у тебя были, не стоили тебя. А этот особенно. Шесть лет спустя, в Домодедово, он ничегошеньки еще не понял.
– А что он должен был понять в Домодедово?
– Как можно, скажи мне, просить передать «спасибо» человеку, которого ты однажды предал? У него была возможность быть с Анной, остаться с ней, но он предпочел страдать. Прекрасное побуждение к поэзии! Да он просто отступник. Он не стоил тебя, он не стоил и Анны. Он поступил как трус. Прощай, Ольга. – Он открыл дверь и шагнул в сумрак коридора.
– Сергей!
Он остановился, повернул голову. Она ласково смотрела на него, грустно улыбаясь одними глазами.
– Сережа… встретимся, может, лет через десять. А? – Она подмигнула ему.
Сергей ответил ей вымученной улыбкой и тихонько прикрыл за собою дверь. Его шаги гулко зазвучали по поскрипывающему паркетному полу коридора.
