– Слушай дальше. С Анной мы потом косились друг на друга, не разговаривали. Приехали из колхоза. Сижу в общаге, меня вызывают на вахту. Спускаюсь, вижу… заявился, даже по имени называть его не хочу. И просит меня вызвать ему Анну. Он, видите ли, тогда в колхозе даже фамилию ее не спросил; не знал, в каком номере она живет.
– Ты вызвала?
– Не было ее, она на побывку домой уезжала.
– И что?
– В течении месяца он еще пару раз заявлялся и все пьяный; трезвый не решался. И все меня вызывал, что б я ему Анну доставила. Я у него была как посредник. Я? Которая от него, подлеца, аборт делала.
– Он знал об этом?
– Слишком много чести для него было бы об этом знать!
– Так ты ему доставила Анну?
– Еще один раз он пришел в холостую. Снова не было ее. Потом я уже вахтершу предупредила – если, говорю, придет, мол, такой-то – меня нет. Прошел еще, наверное, месяц: снег выпал, все забылось… Вызывают меня на вахту. Спускаюсь, гадаю, кто может быть? Вижу – он. Стоит голубчик. В шапке мохнатой, в полушубке белом, как сейчас помню. Трезвехонек. И просит меня Анну позвать. Я о-бал-де-ла. Чем думаю, она его так приворожила? Ни кожи, ни рожи.
– Позвала?
– Не было ее опять. А его мне жалко стало. «Вот что, говорю, приятель, доставай четыре билета на концерт». В «молодежке» как раз «Круиз» гастролировал. «И бери дружка какого-нибудь, для меня. Будет тебе Анна».
– А почему четыре?
– А сколько?
– Четыре-то зачем? Всего два. Для него да для Анны.
– А ты думаешь, он бы ее узнал без меня? Да еще зимой. Он же ее с того памятного колхоза и не видел.
– А-а.
– В общем, решила я их счастье обустроить. Достал он билеты. Договорились о встрече. Говорю Анне: «собирайся, подруга, вместе пойдем».
Она, смотрю, нервничает, дергается вся, дрожит.
– А у нее никого не было?
– Да кто у нее мог быть! Значит, напялила она юбку поприличней, чтоб его своими ногами не шокировать. Вышли. Встретились возле дворца. Их двое, нас двое. Он, конечно, под мухой, для храбрости, как и ожидалось, принял. Изо рта дракончик водочный вьется. Анну не узнает. Только на меня подозрительно косится. «Дескать, не подсунула ли я ему вместо Анны кого другую?» Может, думает, подшутить я над ним решила, поизгаляться, отомстить. Ну а мне что? Я хватаю его дружка под руку, чтоб им не мешать и в зал. Сидим вчетвером. Мы с дружком его болтаем, общительный попался. «Круиз» слушаем. А они, гляжу, молчат. Ну, молчат и молчат, мне-то что? После концерта вышли – снова молчат. Мы с его приятелем из кожи лезем, как две тамады на их поминках. А они все молчат. Или он выпил мало, или его смятение смяло. В общем, не знаю. А когда возле общаги прощались, он ей ни слова, а на меня посмотрел так несчастно, ой, Сережа, я по своей бабьей дурости поняла так: «дескать, прости, Оля, за все, что я тебе причинил». Как бы прощение у меня взглядом просил. Мне так не по себе стало. Я подумала, он понял, врубился, кого на кого променял, ошибку признал, прозрел что ли… Мне и Анну-то жалко стало. Она уже тоже к нему заочно настроена была… В общем, больше мы его не видели. А с Анной мы подружились. Она для меня вроде как подруга по несчастью стала… Любила я его, подлеца. Может потому и замуж за первого встречного выскочила, чтобы побыстрее забыть его. А теперь концовка этой истории… Лет пять или шесть прошло. Одна моя знакомая. Она его тоже знала. Присутствовала при нашем с ним знакомстве, да и в колхозе она тогда была, когда он за Анной приударил. Встретила она его в Домодедово. Она в Ижевск летела, после распределения там и живет. А он в Мурманск, не то в Магадан. Встретились, разговорились, в буфете выпили, былое вспомнили. Терять нечего, встреча случайная, может после уже вовек не увидятся. Он подвыпил, разоткровенничался и сказал ей: да женат, живу нормально, семья, счастлив, работаю на севере, а еще стихи пишу. Они даже в журнале не то «Север», не то «Сибирь» печатаются. И еще сказал: увидишь Анну, передай ей от меня «спасибо». Подружка не врубилась, спрашивает: «за что спасибо-то?» А он ей говорит, мол, тосковал долго по ней, а от тоски и стихи писать начал. Что, если б не она, поэтом во век бы не стал. Я. так понимаю, ее чудный неземной образ к поэзии его побудил. А про меня даже ни слова не спросил. Когда моя знакомая все это мне передала, так меня обида ужалила и воспоминания эти… Думаю, видел бы ты ее фигуру раздетую хоть краешком глаза, у тебя бы охота стихи писать на всю жизнь пропала. Какое заблуждение, и какое неведение.
– Не понимаю.
– Чего не понимаешь?
– Если он ее любил так, эту Анну, то почему не пришел больше, после концерта?
– А вот в том-то вся и штука. Его поэтическая натура постеснялась, видите ли. На концерте ушами прохлопал. А может меня стеснялся. Ушел поезд. К кому идти? Ко мне? Опять меня просить ему Анну вызывать? Раз помогла – хватит. Он понимал, что сводничать больше не стану. Хорошего помаленьку.
– Теперь уяснил. – Сергей потянулся рукой к бутылке, налил себе в стаканчик водки и залпом выпил.
