- Действие пятое, - затем громко кашлянула. «Это сигнал», - подумал Мегре. Тут же в гостиную вбежал Жером Жерфаньон с радиотелефоном в руке, вбежал, как всегда крича «Господин комиссар, господин комиссар, вас мадам Мегре!»
«Как всегда вовремя», - подумал Мегре, беря трубку. - Алло... дорогая! Рад тебя слышать...
- Здравствуй, милый! - родной голос увлажнил глаза комиссара, и ему пришлось склонить голову, чтобы слабости этой никто не заметил.
- Здравствуй...
- У тебя все в порядке?
- Да, Луиза, все в порядке.
- Нет, ты обманываешь, голос у тебя какой-то хворый...
- Да нет, все хорошо, дорогая... Просто я немного устал. Когда ты приедешь? Мне так тебя не хватает...
- А я уже приехала!
- Как?! Ты в санатории?!! - не поверил комиссар.
- Да!
- Где?
- Подхожу к «Трем Дубам». Мне сказали, что ты у этой твоей Генриетты, вот я и иду посмотреть, так ли это. Держись, милый, если что, я никого не постесняюсь!
- Ты шутишь, дорогая! Как ты могла оказаться в Эльсиноре? Вертолета не было, по крайней мере, я его не слышал, а дорогу еще не расчистили...
- Ты не веришь, что я в Эльсиноре?!
- Нет... Хотя хотелось бы. Очень... - комиссар сердцем ощутил тоску, как рука ощущает тесную перчатку.
- Давай, ты сейчас обернешься к входной двери, я начну обратный отсчет, и на счет «один» ты упадешь в обморок от счастья?
- Давай...
- Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один...
На счет «один» комиссар тяжело осел в кресле. Старшая медсестра Вюрмсер, загодя приготовившая таблетку под язык, бросилась к нему. Посмотрев в глаза женщины, тот понял, что все эти люди собрались отовсюду, только лишь затем чтобы распять его, Мегре, на горе, которую он собственноручно воздвиг и на которую добровольно поднялся...
На счет «один» в гостиную мадемуазель Генриетты Жалле-Беллем вошла мадмуазель Моника Сюпервьель с радиотелефоном у уха, так что это слово Мегре услышал и в трубке, и с уст вошедшей девушки.
- Эффектный ход, - сказал комиссар глухо. Сердце его вновь схватила тупая боль, но более его грызла досада. Он мог бы догадаться, что и предыдущие звонки «мадам Мегре» были сделаны из санатория. Ведь он слышал в трубке дребезжание газонокосилки, работавшей в парке. Слышал звуки шагов. Звуки шагов человека, режиссирующего весь этот спектакль
- Эффектный ход? - неожиданно разозлился профессор. - Похоже, вы ничего не поняли. И знаете почему? Потому что, распутывая нить событий последних пяти дней, вы, мудрейший Мегре, ни конца, ни начала этой нити не нашли. Почему не нашли? Да потому что так и не прознали, что находитесь не в многопрофильном санатории, а в психиатрической лечебнице. Вы не уразумели, что мадмуазель Генриетта, мадам Пелльтан, бедная Люсьен, господин Луи де Маар, и Мартын Волкофф по прозвищу Делу, а также Пек Пелкастер - есть психически больные люди или были ими... Как и остальные пациенты.
- Все ваши родственники - жена, дочь, внучка - психически больные люди? - голос у Мегре сорвался. Он чувствовал себя одураченным. Его одурачили, да. Профессор Перен, и вся эта публика. Они, но не Пелкастер, не Карин Жарис. Он это знал. Потому что какая-то часть его разума, очарованная их словами, была уже в будущем. В будущем, научившемся воскрешать людей и обращаться в прошлое. Была в этом будущем, не хотела оттуда возвращаться и тянула к себе.
- Да. Все мои родственники - жена, дочь, внучка - ненормальные люди, - удрученно покивал профессор.
- А чем страдает господин Луи де Маар? - спросил Мегре.
- Людоедством, - ответил Перен кратко. - Подцепил его при дворе императора Бокассы, вы это знаете.
Люка смущенно опустил глаза.
- Делу чем страдал? - выдавил Мегре, сладив с секундной растерянностью.
- Месье Волкофф страдал гиперсексуальностью, проще говоря, был сексуальным маньяком. Я пытался его лечить, он противился и, в конце концов, ушел в лес, выломав решетку в своем номере на втором этаже.
- Катэр?
- Катэр здоров, если, конечно, гомосексуальность не есть болезнь. Практически здоровы, если не учитывать пограничных состояний, и остальные служащие Эльсинора.
- Говоря о пограничных состояниях, вы имели в виду себя?
- Все мы люди... - проглотил профессор очередную пилюлю.
- Никакой он не пограничный! - вдруг встал Катэр. - Он маньяк, свихнутый на театре! Несколько лет назад ему попалась книжица, в которой описывался театр времен Нерона[32]. Этот император, драматург и постановщик превращал казни христиан в торжество, сочетая пытки с искусством. Им ставились драматические пьесы, в заключение которых герой или герои действительно предавались смерти. Например, Данаиды насиловались и убивались, Орфей разрывался на части медведем, Геркулес сжигался отравленным платьем, и так далее. Этот исторический факт поразил воображение профессора так, что он принялся ставить аналогичные пьесы, говоря, что они гораздо гуманнее электрошока, превращающего человека в растение. Я собственными ушами слышал, как он говорил вашему Люке:
