- А как же Мэри Джанет Келли? Кто ее убил?
- Как кто?! Косминский! Перестав охотится на улицах – ведь был под надзором полиции, - он «снял» девушку с крышей над головой и плотно закрывавшимися окнами. И выпотрошил ее, не торопясь, от и до - когда несчастную нашли, отрезать у нее было практически нечего. Тут уж у полицейских, героически пожертвовавших девушкой, не осталось никаких сомнений, что этот Косминский и есть Джек Потрошитель. Но они не взяли его за Мэри Джанет Келли, не взяли по упомянутым выше соображениям. Вместо этого они убедили сестру Косминского написать заявление, что братец в такой-то день пытался зарезать ее своей опасной бритвой. Когда та накрапала требуемое, отправили братца в исправительную тюрьму. А после того, как он вовсе свихнулся от бесконечного глумления стражников, хорошо знавших, что за фрукт попал под их опеку, поместили в Ливесден, известную психушку, в которой самый известный преступник девятнадцатого века и откинулся в девятнадцатом году нашего уже столетия.
- Ну, в принципе, лондонская полиция поступила более чем разумно, - сказал свое слово Пуаро, во Франции чувствовавший себя стопроцентным англичанином. - Лондонцы, наэлектризованные безжалостными убийствами Потрошителя, убийствами несчастных женщин, отдававшихся отребью ради куска хлеба и ночи в ночлежке, готовы были в клочки изорвать подозреваемых, что подозреваемых - любого, кто проходил по следствию, и не раз пытались разорвать - об этом много писали в прессе тех лет. Узнай они, что Джек Потрошитель - еврей, начались бы погромы по всей Англии. И пострадало бы двести тысяч человек - столько на острове тогда было евреев. А если бы погромы перекинулись на Германию? Представляете, как выглядела бы сейчас новая история?
- К несчастью, в санатории нет ни одного еврея, не считая, конечно, Эйнштейна, которого никак нельзя заподозрить, - развел руками Гастингс. - И потому подозревать нам некого.
Пуаро ухмыльнулся – мать его была еврейских кровей.
- Вот-вот, нет ни одного еврея... - задумался Фуше. Он запамятовал, зачем пригласил Пуаро с его верным Санчо Пансо в свой кабинет.
- Вы хотели передать нам письма Аарона Косминского... - поощрительно улыбнулся ему Пуаро.
- Да, да, я помню, - покивал Жозеф Фуше, подумав, что этого пронырливого валлона, весьма похожего на Шалтай-болтая - оба небольшого роста, с характерной формой головы, оба обожают разгадывать загадки и демонстрировать интеллектуальное превосходство - можно было бы без опасений назначить на самый высокий пост, может, даже собственным заместителем. - Вот они, - достал стопку писем из среднего ящика письменного стола. - Я не читал их, сами понимаете - вскроешь письмо, прочтешь, и все, увяз коготок, и надо работать, работать и работать.
- А каким образом вы их получили?
- Их клали мне под дверь ночью или ранним утром.
- Спасибо, - взял письма Пуаро. - Если поступят другие послания, я смогу их получить?
- Не поступят. Внизу, в фойе я прикрепил к доске объявлений записку, обращенную к Потрошителю, с просьбой адресовать следующие письма Эркюлю Пуаро лично.
- Замечательная идея, - расплылась улыбка Гастингса.
- В таком случае, я вас больше не задерживаю, - поднялся Фуше. - Удачи, судари, удачи и еще раз удачи.
Пуаро, попрощавшись, лихо завернул кончики усов, смахнул с рукава гипотетические пылинки, легко направился к двери. Гастингс двинулся за ним.
Друзья спустились в фойе первого этажа с намерением взглянуть на объявление, вывешенное министром. Оно, написанное с нажимом ушедшими в историю фиолетовыми чернилами и надежно приколотое десятком кнопок, располагалось в самом центре стенда и не на свободном месте, а на листовке профессора Перена с датами и часами работы театральной студии. Приведем его для интереса:
Письма Потрошителя они читали в кабинете Пуаро.
Первое было написано седьмого января. Пуаро прочитал вслух следующее:
