Его друзья обогнали нас на несколько шагов и продолжают болтать. Они уже перескочили на другую тему, но я все еще не могу переключиться. Я никогда не смогу переключиться.
Я смотрю на Чун Хо и вновь пытаюсь вычислить, что ему известно. Его взгляд выдает беспокойство, словно он заметил по моему лицу, что мне неуютно. Но я не вижу на его лице понимания, почему именно мне неуютно.
– Да, в полном, – говорю я с успокаивающей улыбкой. Не портить же всем день из-за моей впечатлительности.
Он смотрит недоверчиво.
Впереди раздается визг Боры. Она хватает Зака за руку:
– Оппа, смотри! Там продают ходу-гваджа![20] Давай возьмем.
– Эта девчонка любит красную фасоль даже больше, чем призраков, – смеется Юл. Бора тащит Зака к киоску. – Клянусь, она не просто так волосы красными прядями покрасила. Это дань уважения фасоли.
Я спешу за ними, спасаясь от дальнейших расспросов Чун Хо. Надо как-то собраться. Ну же, Эйми. Нет повода так себя накручивать. Просто забудь об этом, как все остальные. Просто наслаждайся прогулкой.
Я так глубоко ушла в свои мысли, что запах от киоска с ходу-гваджа застает меня врасплох.
Аромат ореховый, сладкий и теплый. Грецкий орех и красная фасоль. Я осознаю, что происходит, за один вдох до этого. Прятаться поздно, объяснять тоже. Поздно предпринимать что бы то ни было.
Я успеваю увидеть, как Чун Хо поворачивается ко мне и начинает задавать вопрос: «Хочешь вместе…» И всё – я исчезаю.
Опиши, каково это – исчезать. Уложись в десять слов.
Это примерно так: ледяная вода на твоем лице, колючая и отрезвляющая.
Но это не пробуждение, это напоминание: ты можешь заниматься самыми обычными, нормальными, делами, смеяться с друзьями, и при этом ты не нормальный человек. Тебя нет.
Я изо всех сил пытаюсь ухватиться за что-то в своей голове, сбитая с толку внезапно ярким блеском океана впереди меня.
Перекатываются волны, сыплется песок, пятилетняя я и мама сидим на пляжном полотенце, засунув носы в коричневый бумажный пакет. Та Эйми одета в полосатый цельный купальник, а на маме – шляпа от солнца с широкими мягкими полями и белое летнее платье. Аппа стоит по щиколотку в воде и наполняет пластиковое ведерко. Я узнаю место: это Китсилано, один из самых популярных пляжей Ванкувера. Но само воспоминание не узнаю.
– Омма, дай мне один! – говорит Та Эйми, почти что засовывая лицо в пакет.
Меня потрясает это слово. Омма. Не знаю, когда я перестала в мыслях называть ее «оммой», и она превратилась просто в «мою маму». Когда она ушла, слово «омма» стало слишком личным. На корейском языке я в основном говорю дома, и он ощущается как нечто более родное, хотя с английским я управляюсь ловчее. Когда дома некого называть «оммой», вариант «моя мама» звучит более естественно.
Мама опускает руку в пакет и достает ходу-гваджа, круглое пирожное в форме грецкого ореха, который и дал ему свое название. Снаружи – мягкое тесто, а внутри – паста из рубленых грецких орехов и красной фасоли. Пахнет так же, как возле киоска по пути в Сеульский лес. Может быть, аромат не такой свежий, но не менее сильный для Той Эйми, которая подносит лицо так близко к пакету.
Мама дает одно пирожное Той Эйми и достает второе для себя. Они чокаются своими ходу-гваджа. Мама пробует и улыбается. Я не помню ее такой счастливой. Может, потому что тогда мне было не до этого: я была слишком увлечена запихиванием пирожного целиком в рот.
Вероятно, по той же причине я не сразу заметила: пока мама ела свое пирожное, ее улыбка медленно растаяла, а глаза стали наполняться слезами.
– Омма? Ты чего? – спрашивает Та Эйми, все-таки заметив.
Сначала мама ничего не говорит. Только смотрит на оставшуюся в ладони половинку ходу-гваджа, и ее глаза подозрительно блестят.
– Это вкус дома, – шепчет она самой себе и наконец дает волю слезам.
Аппа оборачивается, видит, что она плачет. В растерянности он бежит к нам, вода выплескивается из ведерка во все стороны.
– Что с тобой? Что случилось?
– Наверное, омме попался невкусный ходу-гваджа, – сетует Та Эйми.
Аппа хмурит лоб. Он опускается на колени рядом с мамой и берет ее за руку.
– Чибэ каго щипо, – говорит она. – Я хочу домой.
– Мы можем это сделать, – говорит аппа. – Можем поехать домой прямо сейчас. Эйми, собирай вещи.
– Нет, – качает головой мама и повторяет: – Чибэ каго щипо. Домой по-настоящему.
Я смотрю на них троих – на нас троих – и пытаюсь понять, что происходит. Начинаю смутно припоминать тот день, насколько вообще возможно вспомнить себя в таком возрасте. Кажется, мы наткнулись на свежие ходу-гваджа в «Эйч Март», и мама так обрадовалась, что мы купили целый пакет и взяли с собой, чтобы съесть их на пляже. Мама все приговаривала: «Ному пангапта». По моей догадке это значило: «Я так рада вас видеть». Наконец мы добрались до пляжа. Только что она радовалась, а теперь такая грустная. Я вижу, как она ложится на полотенце, закрывает лицо шляпой и отворачивается от нас. Она словно закукливается, крепко обхватив себя руками.
