Я жду подробностей, но он замолкает. Мне хочется спросить, помнит ли он тот день на пляже, когда мы строили песочную крепость вокруг мамы. Вспоминает ли, как она рыдала над ореховым пирожным и что он при этом чувствовал. И знает ли он, есть ли у нее СЧИВ. И возможно даже, знает ли он, была ли та женщина из воспоминания, которая исчезла за миг до меня, моей мамой. Потому что я не могу отделаться от мысли, что это она.
Но тишина между нами становится слишком долгой, слишком неловкой, и, прежде чем мне удается подобрать слова, он говорит: «Ну, я, наверное, буду ложиться. Передашь тете привет?»
Я проглатываю все вопросы. Мне ничего не остается, как ответить:
– Передам. Спокойной ночи.
Он машет с улыбкой и отключается.
Комо приходит с работы и застает меня снова в постели. Она приоткрывает дверь и заглядывает в щелку:
– Эйми! Ты здесь?
– М-м-м, – глухо мычу я в подушку, поднимаю голову, – я тут.
– Ча?
– Нет, не сплю. Так, отдыхаю.
Она входит и щупает мой лоб:
– Ты заболела?
Я качаю головой. Она смотрит на жалюзи – после разговора с аппой они снова закрыты.
– Душновато у тебя, – говорит она. – Я открою окошко.
Я не спорю. Только почувствовав свежий воздух, понимаю, в какой была духоте. Комо смотрит на меня долгим испытующим взглядом, потом хлопает в ладоши и говорит:
– А знаешь, чего мне до смерти хочется на ужин? Кимчи суджеби. Может, выйдешь и приготовим вместе?
У меня нет аппетита, но я хочу быть вежливой, поэтому киваю, собираю волю в кулак и вытаскиваю себя из постели, – тело просто неподъемное.
Комо велит мне вымыть руки и заняться тестом. Суджеби – это суп с клецками, тесто для которых рвут руками. Мне поручены клецки, а она будет трудиться над бульоном.
Я потратила уйму душевных сил, чтобы добраться до кухни, но вот я начинаю работать руками, и мне становится чуть лучше, чуть легче. Комо за работой напевает одну корейскую балладу, и я вспоминаю ту пору в детстве, когда она жила у нас. К тому моменту, когда приходит время рвать сделанный мной большой шар теста на маленькие кусочки для супа, я замечаю, что начала подпевать.
– Чаль моккессымнида, – говорю я, когда мы усаживаемся за стол, где стоят наши пиалы с суджеби.
Бульон кимчи насыщенно оранжевый, рваные кусочки теста увенчаны прямоугольничками водорослей. Я погружаю ложку в суп и ем. Он пряный и бодрящий. И я осознаю: это то, что доктор прописал.
– Что скажешь? Соли достаточно? – спрашивает комо.
– Идеально.
Она сияет:
– Хорошо.
– Я сегодня говорила с аппой. Привет тебе передавал.
– О, это славно! Я ему все время докладываю о тебе с тех пор, как ты приехала. Молодцы, что поговорили.
Любопытно. Зачем аппе спрашивать меня, как дела у комо, если он сам с ней все время на связи? Неужели нам настолько не о чем поговорить, что приходится задавать вопросы, на которые он уже знает ответ?
– Ты чего? – спрашивает комо.
– М-м-м?
– Ну, у тебя такое лицо. – Комо озабоченно морщит лоб.
Я пытаюсь расслабиться, прикасаясь к своему лбу пальцами.
– Да так, ничего. Просто… я иногда не знаю, как общаться с аппой.
Она сочувственно кивает:
– Понимаю. Со словами у него проблемы.
– Есть немного.
Ем свой суджеби. Молча. А потом говорю:
– Я сегодня исчезла около киоска с ходу-гваджа.
Комо широко раскрывает глаза:
– Правда? И как ты? Наверное, большое потрясение пережить это в другой стране.
– Верно подмечено. – Ее реакция помогает мне раскрыться, и я продолжаю: – Хочу обратиться с этим к специалисту, но аппа не пускает. Уж не знаю, откуда такое упрямство. Он даже не слушает, если я поднимаю тему.
– К специалисту?
– Ну да, к психотерапевту или психологу, который занимается синдромом чувственного искривления времени.
Комо замолкает, кладет в рот ложку суджеби и задумчиво жует.
– Видишь ли, папа давно живет в Канаде, но в некоторых вопросах у него сохранился очень традиционный корейский образ мышления, – говорит она после паузы. – Здесь до сих пор есть люди, которые косо смотрят на такие вещи, как поход к психотерапевту. Они скорее предпочтут скрывать, что с чем-то борются, чем покажут другим, что у них проблема. И они ждут того же от окружающих. Конечно, так поступают не все, и, возможно, уклад потихоньку меняется, но стигматизация очень сильна, и твой папа исходит из этого. Он просто пытается защитить тебя так, как умеет.
А вот с этой стороны я никогда не смотрела. Нежелание аппы обращаться за профессиональной помощью, вероятно, уходит корнями в его культуру, а движет им стремление меня защитить. Я-то всегда считала, что он игнорирует меня и все, что я пытаюсь сказать, потому что некомфортно ему самому.
– Похоже на правду. Но мое одиночество было бы не таким горьким, если бы он был готов слушать меня и интересовался, из чего исхожу я.
Она тянется через стол и поглаживает мою руку.
– Справедливо.
После ужина комо просит меня подождать ее в гостиной. Она исчезает в своей спальне и вскоре возвращается с фотоальбомом.
– Смотри, что я откопала в кладовке. Думаю, тебе будет интересно взглянуть.
