Спустил ноги на пол. Попробовал встать, неловко, как лежачий больной, забывший о притяжении и равновесии.
– Ноа, – прошелестел без голоса, хватаясь за спинку кровати. Зашаркал босыми ногами, смотря неотрывно на белый прямоугольник дверей. И замер, когда белое раскрылось вертикальной черной полосой. Рванулся в комнату знакомый запах оживающих в кипятке трав. Витька вздохнул со всхлипом, до рези в легких, закашлялся.
– Лежи, глупый, – держа перед собой большую чашку, она прикрыла дверь.
Сел боком, неудобно, там, где подкосились ноги от огромного облегчения после страха внезапной потери. Но чашка была рядом и в ней – тот самый отвар, который пил в кухне с Ларисой. И, помня о том, как с каждым глотком тогда уходила усталость, а на ее место вставало необъясненное, но огромное и дивное, стал глотать. Пил и там, где сидела клубком тошнота, все расплелось, утянулось, как чернила, смытые прозрачной водой. Остался только маленький острый клювик стыда, долбивший о том, что вот, пожалел обо всем, испугался. Первый раз пожалел. И захотел, чтоб ушла. Обратно захотел, в невнятный сон обыденной жизни, которым спал до их встречи. От всего отказаться решил. Слабак…
Убедившись, что кружку держит крепко и не уронит, Ноа ладонью вытерла ему лоб.
– Ну, вот, хорошо. Если бы не пил с Ларисой степь-траву, было бы хуже. А сейчас придут к тебе силы. Пей и жди.
– Ты меня прости, ладно?
– Не за что прощать.
– Я испугался… Предал тебя. В мыслях. И в желаниях. Разозлился на тебя.
Она стояла напротив и он смотрел на живот с затененной улиткой пупка, на треугольник волос. Вся живая и теплая, чисто пахнущая женской молодой кожей. Как хлеб.
– Не на меня. Не я сделала тебя таким. Был таким всегда.
– Но… разве не татуировка?
– Если бы не татуировка… Жил бы и мучился от неясных желаний. Скрутил бы себя в прокрустово ложе человеческой жизни, обрубая стремления и желания, что лишь твои.
– И что?
– И умер бы, – сказала буднично, – или сошел с ума и потом умер бы. Давай кружку, поставлю.
– Ну вот, – сокрушенно сказал Витька, провожая взглядом ее сильную фигуру, – я отошел, взбодрился, утешился и теперь тебя просто хочу.
– Просто?
– Не совсем. Сильно хочу.
Она поворачивалась, ставила кружку на кривую этажерку, тянулась рукой к волосам, а он смотрел, как протекает свет, не встречая препятствий, по длинным округлым изгибам, соединяется с тенью и получается что-то такое, такое… Свет рисует на грани мягкой темноты линии женского тела, а может и нет его – тела, просто свет соединился с тьмой, вот так…
– Хочу тебя снять.
Свет перетек, ложась по-другому, зализывая краешки темноты кошачьими плавными движениями, потому что она повернулась опять, потянулась, протягивая руку к стене. С тихим щелчком свет прикрыл глаза, наполовину, потому что нет полной темноты и в полумраке видно – легла, там, где вмятина от его тела.
– А хотел – просто…
– И сейчас хочу.
И, нарисовав свои тени поверх полусвета ее линий, изменив очертания их, он дышал хлебным запахом кожи, смешанным с запахом горячих трав. Успел подумать о том, что изменился даже запах ее.
В черном коридоре к двери подошла Марфа, оставляя будущему утру пятнышки рыжих следов по крашеному полу. Послушала тихие вздохи и скрип кровати. Ушла на лавку, в свое гнездо из свернутой старой шубейки под самым окном.
