У двери оставила мертвую птичку. Для них.49. ВЫБОР ЖЕЛАНИЯКаждый проселок в зимней степи, когда глина хватает за колеса, заставляя машины рычать и реветь, расслаивается на три колеи. Топкую кашу объезжают справа и слева, и потому из неба, где пролетают тяжелые вороны или рубленые из белых щепочек чайки, – кажется, что дорога раскрывает глаза: веки объездов в ресницах травы и синяя лужа-зрачок. А через несколько десятков метров – опять. Но из машины этого не видно, и Николай просто смотрел вперед, чтоб не увязнуть в разбитой колее. Ехал по короткой траве обочины, что держала машину сплетенными под землей корнями. Если машин много, то корни не выдерживают и глаз дороги открывается шире и шире.Так будет и всю весну, а в летний зной, когда солнце высушит глину до каменного звона, глаза дорог закроются – до осенних дождей.Но Николай об этом не думал, ехал привычно, беспокоился о том, хватит ли для тепла сложенного в багажник одеяла …и облака, что толпились у края заката, не нравились ему, к закату надо бы, чтоб небо было чистое и солнце просвечивало волну. Так говорят. Пока что солнца хватало, и море над обрывом стояло стеной, белой, как мятая фольга. Ветер катил к берегу частые волны и солнце светило им в спинки. От этого казалось, что ветер дует с самого солнца, только не нагрелся, – зима.Даша, сидя рядом, думала о копченой курице. Завтра днем поедут к сестре и праздновать у них, там.…Мясо надо порезать тонкими ломтиками, чтоб почти прозрачные, уложить на плоскую тарелку. Зелени побольше, хорошо на подоконнике в кухне все время петрушка и стрелки лука. А еще в отдельном ящике растет гулявник, прихватить с собой пару пучков. Смех, и только, его, оказывается, в ресторанах подают за деньги, зовут руколой, а тут ее куры все лето щиплют. Сделать итальянский салат, и не говорить Машке, что гулявника настригла с подоконника, нет,– рукола, итальянская травка. Потом, конечно, вместе посмеются.Машину тряхнуло и в голову прыгнули мысли, от которых бежала. Даже и не мысли, просто картины: волны и солнце, рыбы.…Один раз всего, давным-давно, приходила на берег с подружкой. Нырять не пошла, стояла на теплом песке, прижимала ко рту кулаки и очень боялась за Симу. А та не боялась ничего. Сколько лет тогда было – тринадцать? Двенадцать только стукнуло. А Симе – шестнадцатый пошел. Раздевшись на берегу, сунула Даше в руки летнее платье, и, с застывшей улыбкой, пошла в огромный прибой. Что загадала, не говорила, потому что нельзя, не сбудется. Даша только догадывалась, ведь не зря бегали друг к дружке ночевать, шептались по полночи. И в этот раз родителям наврали, что к подружке и ушли сюда. Сима велела слово дать, что никому и никогда Даша не расскажет, что были тут. Даша поклялась. И два года все ждала, когда же исполнится, когда Симина мачеха выгонит ее отца и наступит у Симы нормальная жизнь. И даже спросила один раз, неужто не сбылось, Сим? А та засмеялась и ничего не сказала. Или сказала? Это ведь было так давно! …Господи, сказала! Но Даша не поняла толком ничего и потому, видно, забыла, вот, до сегодня, когда собралась сама. «Когда сама прыгнешь, Дашута, тогда поймешь, главное – выбрать, желание-то одно всего»
