– Мы разные, те, кто рожден со способностью мыслить и чувствовать. Кто-то остается малым и никогда не вырастет. Малым хватает толики, крошечной. Подумать о еде, почувствовать удовольствия. Знания им не нужны, малые живут жизнь и умирают, не выходя из своего крошечного колеса. Есть и другие – побольше, но им не дано бесконечности. Каждому из таких отпущена доля знания, как сено в кормушке. Они выбирают сено из своих ясель по-разному, кто-то за день, кто-то жует его весь срок своей жизни. Но большего не дано им.
Ноа говорила, не поднимая головы, иногда касалась пальцем черных букв и те вырастали и съеживались, слипались в непонятные сейчас Витьке слова, расходились, как мелкие щепочки на воде. Он слушал напряженно, стараясь не пропускать сказанных слов и потому слова написанные молчали, не раскрывая спрятанного в них смысла.
Оторвав взгляд от страницы, мысленно тронул купол, раскинутый над домом и поежился, когда понял, что тот раздался в ширину и вверх, уходя на грань, до которой еле-еле он мог дотянуться. Голос Ноа медленным гонгом коснулся невидимого шатра:
– А Книга – для бесконечных. Кто вечно растет.
– Бывают и такие?
– Ты.
– Что я?
– Ты такой.
Витька откачнулся от теплого плеча. Осмотрел тихую темноту, из которой точками, полосками, скобками поблескивали грани стекол, краешки фигурок и чашек, заплатки отражений.
– Ничего себе. Значит, я не такой? Не такой, как остальные? Еще скажи – избран.
– Есть такие, Витя, как ты. Но их меньше, чем прочих. И ты не такой как прочие.
– Здорово… Значит, бесконечный. В каком смысле? Бессмертный, что ли?
– Нет. Тело умрет. И если случится земная опасность, умрет раньше, чем износится.
– А в чем же тогда бесконечность меня?
– В росте. Ты – трава бытия. Растешь и будешь расти, пока не умрешь. И нет тебе остановок. Никогда тебе не будет покоя. Вернее, любой покой будет лишь более медленным ростом. Перед следующим трудом.
– Так потому я услышал, как все внутри гудит? Я думал, – он кашлянул неловко, но договорил, потому что Книга смотрела на них и требовала точности, – я думал это сила во мне растет.
– И сила тоже. Но она следствие. А твой внутренний шум и все, что ты испытываешь иногда, разное, не испытанное прежде – лишь подготовка вместилища. Знания велики и мощны, им нужно место, чтоб прорастая в тебя, заполнить и расти дальше. Через тебя. Теперь ты ничего и никогда не сделаешь для себя. А только для того огромного мира, вселенной, о которой многие думают – сказка, нет ее. И всегда будешь в самом начале, потому что путь – бесконечен.
Согнутые колени Витьки отблескивали в неярком свете лампы. Очень осторожно он поднял руку и дотронулся до колена, накрыл. Обычное человеческое колено, вон и ссадина на нем подживает. Внутри, там, где по словам Ноа, росло вместилище знаний, затошнило. Голову стиснуло железным обручем, даже уши зачесались и он провел другой рукой по скуле. Как же? Был просто человек, а стал, кем? Тошнота была сухая и плоская, будто в желудке поставили ребром металлическую пластину. В сжатой голове внезапно забилось желание вернуться в человеческое. Отчаянно хотелось закрыть какую-то дверцу, захлопнуть со звоном, отсечь, чтоб голова стала головой, желудок – желудком, сердце – просто качало кровь, и все прочее – обычным, как у всех.
– Кажется… Это слишком для меня.
Ноа пожала плечами, не поднимая от книги глаз. Через тошноту Витька обозлился. Мучается рядом, а ей хоть бы что! Захотелось толкнуть женщину, бросить с кровати книгу, на пол и пусть исчезнут, обе. Но желание, как падение лодки в пропасть меж двух огромных волн, рывком усилило тошноту. Схватившись руками за живот, согнулся. Ноа легонько погладила напряженную спину.
– Тебе надо привыкнуть, – сказала шелестящим шепотом, – ты привыкай потихоньку. Потому что ничего не вернуть.
– А если я не хочу? – слова с трудом пролезали в горло.
– Если бы захотел остаться ребенком и заклинал свой рост, помогло бы?
– Сравнила. Мне не было так плохо!
– Потому что ты рос постепенно.
Стараясь успокоить тошноту, Витька покачивался, держа руки у солнечного сплетения. Голову отпускало немного. Если не думать о том, что он – не человек… Застонав, снова схватился за мокрые виски.
– Лучше бы ничего не было! Татуировка эта!
– Жалеешь?
– Да! Жалею!
Ноа соскользнула с постели и, надавливая руками, уложила его на спину. Выпрямила ноги, проведя до самых кончиков сведенных судорогой пальцев. Вытянула вдоль боков руки. Сквозь полузакрытые веки он смотрел на ее темную голову в шатре длинных волос – над собой. Двигались женские руки, заслоняя свет. Против света не видно было расписных извивов на коже. Но они – были!
Закрыл глаза, спасаясь от узнанного в быстрый сон, стекающий с кончиков ее пальцев. А когда по мокрому боку пробежало перышко холодного воздуха, открыл и не увидел ее. Только чмокнула дверь. Резко сел, прижимая руку к солнечному сплетению, зашарил глазами, а что искать, комната маленькая, вся на ладони. Пустая.
