Жизнь наполнялась мыслями, тяжелела, как висящая на ветке дождевая капля, в которой отражается мир, и она становится весомее, больше, а мир внутри – подробнее и красочнее. Все в этой новой сверкающей жизни было к месту и ко времени, даже опасности, риск, страхи потерь и горести – были нужны, и не вызывали нудящей тоски и желания избавиться как можно скорее.
Подумал о Яше, вспоминая первую встречу и как наслоились на первое впечатление другие: слова людей, отношение Ларисы, девчонок и Наташи, Генки, рассказ старого маячника. И снова увидел, как Яша, сидящий в солнечном свете, с треском кусает яблоко. Сколько упрямства и сил надо, чтоб захотев, построить на пустом месте свой собственный рай, «Эдем», и, переломив все вокруг, сделать горсть черепичных крыш – главной точкой древнего места? …И не потому ли так ярится вода под скалами? Ведь должны быть другие места, идущие из вечности. …Тот лабиринт на скале, выводящий одновременно в небо и в пропасть – куда выберешь сам.
Дорога для сонмища мыслей была коротка, тропка уже спускалась к песку и там горели небольшие уютные фонари, капали кляксами света на квадратные плиты дорожки. Дорожка извивалась – как бы просто так, для веселья. Но Витька, ступив на первый квадрат, подумал – это чтоб показать, куда бы не поворачивал, не миновать тебе «Эдема». Вон он, светит окнами, как фальшиво раскинутыми руками для объятий.
– Можно, конечно, без дорожки, по песку, в другую сторону, – сказал Витька себе. Но припомнил, как стояла Рита в номере, тянула вверх по обнаженному телу тяжелую ткань шторы – прикрыться. И глаза ее заливала темнота. Такая же, как там, в щели света из двери, на снимке, что он сделал, поддавшись искушению. Променял девушку на удачный кадр, тоже мне, мастер великий, папарацци.
– Никуда не деться мне теперь. Надо идти. Расхлебаю как-нибудь.
И пошел, вытряхивая мысли на песок, все, не разбирая, нужна – не нужна. Окна-витрины приближались и были уже не как распахнутые руки, а – оскалом широкого рта в нехорошей улыбке. А поверху, по второму этажу – окна-глаза, прикрытые веками медовых штор.
Ветер утих, из тучи, прижимающей небо к самым крышам, полетел снежок – легкие хлопья, крупные, трогали лицо и таяли на горячей коже. И Витька снова замер, глядя, как темные прозрачные силуэты парят на фоне желтых оконных пространств.
Мир вливался в глаза, плавно меняя картинки. Он все время – был. Витька кивнул и пошел сквозь легкую круговерть к дверной ручке.
