Шелестели слова, как гирлянда из кроличьих хвостиков, пушистая и бесконечная. Витька, наконец, согнав с лица гримасу неловкости и удивления, осторожно прикрыл дверь. Торопясь, нырнул в полумрак банкетного зала, радуясь, что лиц сидящих не разглядеть. И его лица тоже. Сирена за столиком улыбнулась ему из-за плеча мужчины, того, что шофер. Помахала, сверкая перстнем, дама. Как же ее… Людмила как-то там.
– Я не боюсь, – сказал шепотом. И двинулся по еле белеющей тропке. Ноги съезжали по глине, он взмахивал руками и замирал, если по пальцам вдруг хлестали высокие кустики полыни. Смотреть вперед себя было нельзя, все потеряется в темноте. А если в балке, среди темных склонов он не увидит тропинку, то угодит в грязь, прикрытую старой травой, а наверх придется лезть напрямки. …В степи лучше ходить по тропинкам, а то ведь кочки, ямки, только кажется, что ровно кругом.
– Коровы еще эти, – пожаловался сам себе, – натоптали дырок.
Почти у самого дна балки заскользил вдруг обеими ногами, замахал руками, падая на спину. Так и съехал, извозив куртку, быстро вскочил и, испуганно оглядываясь, заставил себя постоять, чтоб глаза привыкли. Тропы не было… Задрал голову и посмотрел в небо. Черная туча навалилась на маковку неба, мама так на чайник кидала старый пуховый платок, сложенный, чтоб заваривался чай. Низкая туча, села на степь, и все звезды, что светили по краям ее, вместе с луной остались там, за верхушками курганов. Черно и черно.
Опустив голову, стал разглядывать темноту под ногами и чуть подальше. Скашивал глаза, пытаясь определить, где белеет тропка, а где просто пятна в глазах плавают. Понять ничего не мог. И тихо-тихо внизу, от этого еще страшнее. Ветер посвистывал сверху, под тучиным животом, а сюда не шел.
