– Маки, чьи корни так далеко… Людям видны их цветы, рожденные из крови степного зверья, но семена их созреют в других местах и те, что шуршат здесь, в вашем мире, лишь в утешение слабым. Сильный – увидит цветок. Сядь у маков, рви не рукой, а терпением. Дождись созревания. И проследи, куда мак унесет настоящее семя.
– Вот они тут…
Дым наполнял зал и светился. Казалось, дышать им, как отравиться самому, по желанию. И все внутри сопротивлялось, требовало кислорода, воздуха. Но только дым втекал в рот и ноздри. Витька дышал тяжело и редко.
Яша открывал рот широко, заглатывал дым и глаза его были прикрыты. Слушал, что там, внутри себя.
– Полынь, трава черной звезды. Гибелен запах ее для нестойких и слабых, голову кружит и поднимает к сердцу желудок. Ее семена падают с новой луны и прорастают, для сильных. Три жизни полыни на этой земле: под подошвой, или копытом коня; веткой высокой, поданной в руку; обманным семенем перед холодной зимой. А дальше, за миром, там настоящее семя полыни созреет у женщин, что родят. Нет лиц у тех, кто их дети, там, за границами мира. Но на черной звезде, зачатые семенем трав воины лиц не хотят. В той темноте нет в них нужды.
– Вот она тут…
Витька увидел, как открываются и закрываются черные рты у кукол за столиками. Глаза все еще – стекло, но рты ожили, глотая резкий дым. И течет по пластмассовой щеке Сирены живая слеза.
– Синяя кровь белены. Нежная кожа цветка крови не прячет, по жилам его она протекает в небо ночное и дальше. Там, из верхней земли вытекая, снова по жилам прозрачным пройдет. И войдет через пальцы, если концы их обрезаны в возрасте воина, в тело его. Чтобы кровь заменить чистой силой.
Пальцы Ноа вошли в горящую траву и, поворошив, обдавая волнами душного запаха, вынули прозрачный цветок, сквозь который просвечивали крошки пламени, показывая рисунок тоненьких черных жил на лепестках. Смяла, бросила на тлеющий костерок.
– Вот она тут…
Сирена, отклоняясь все дальше, стала валиться со стула, открывая и закрывая рот, безучастная к своему телу. Витька кинулся из-за стола, и, не обращая внимания на резь в легких, подхватил ее, деревянную, усадил куклой, опирая на стол. Сдвинул подальше стаканы, чтоб, клонясь, не сшибла. И встал, оглядываясь.
В зале, наполненном мерным хрипом сосредоточенно дышащих гостей, ушли в темноту стены. Ощущалось, что нет их вообще, и ветерок, приходящий из темных углов, не сделан кондиционером, а сам пришел, нахватав по дороге в себя песка и корней в воде проточного ручья, листьев и тех ягод, что сладко пахнут мучительной смертью для беспечных и глупых.
…Он шел, плотно ступая, и пальцами ног ощупывал землю, чтоб не наколоть босые подошвы. Отводил ветки, осторожно, за край листа, чтоб не схватить ядовитое насекомое, и, когда поднимал руку, то кожа подмышкой отлипала от голого тела неохотно, влажно. Дышал, нюхая воздух, и глаза его совершали мелкие движения, привычно настороженные, – чтоб никто из зарослей, вдруг. Огибая столик с мужчинами, покосился на мокрые блестящие тела, наваленные тушами на спинки стульев, грязные босые ноги под столом. И, уже почти подойдя, оторвал взгляд от царственной Ноа, по телу которой вился в беспрерывном движении рисунок. Застыл. Его место было занято.
Вольготно, красуясь белым торсом, круглыми плечами в каплях пота, широко уперев в пол мощные ноги сильного самца, на стуле сидел Карпатый. Щерил редкие зубы, и глаза, спрятанные за тяжелыми монгольскими веками, блестели стальными щелями.
По залу без стен, с черными зевами обрушенных дыр – бывших дверей, медленно кружил, завиваясь и сплетаясь, серый дым с запахом трав, росших через нижний, средний и верхний миры. Дым светился и в перламутровом мягком свете шевелились, оживая, потные человеческие тела, полускрытые от глаз плетями лиан и зарослями темной осоки на бывшем полу.
