– Вот жеж, – сказал со злостью, глядя перед собой широкими глазами и ничего не видя. Он так хорошо спускался, держа в ушах призрачное цвитькание благодарной весенней птицы, и уже почти дошел. О дороге думать перестал, а с тревогой о том, что там забор, проволочный, как же найти Витьку в одном из желтых окошек? Не хотелось стучаться в парадную дверь, к которой вела по песку дорожка из каменных квадратиков. Из лета помнил, бегут из двери на черный песок к ночному морю женщины с визгом, а за ними гогочут, падая, мужчины. И как не тонут, пьяные ведь. Наверное, у Яши свои наговорные слова, чтоб ничего в 'Эдеме» не случалось. Чтоб всегда к нему ехали, деньги везли.
– Вот тебе и двери-не двери…
Сидя на холодной земле, с мокрым носком на одной ноге, Вася держал у рта порезанную руку. Ссадину страшно печет, наверное, еще и в грязи рука-то. Пока не замерз, надо посидеть немножко, решил, оглядевшись. Пусть глаза привыкнут. И на часы не смотреть, после их яркого кругляшка темнота вокруг еще чернее. Вздохнул и стал считать. Решил, что до ста досчитает, тогда осмотрится. И сапог вытащит. Шептал нараспев, стараясь не торопиться…
– Пятьдесят шесть, – сказал и увидел, как стало светлеть вокруг. Заулыбался, подул на руку, – пятьдесят семь, пятьдесят восемь…
Кажется, и не надо до ста – вот уже все серенькое, виден склон и тропочка по нему, пошла наискосок налево, как раз, он так и думал.
– Пятьдесят девять, пятьдесят де…
Сбился и замолчал, прислушиваясь. Пот щекотал шею, убегая под воротник рубашки. Стало неудобно сидеть, штаны тяжелые, жаркие и нога в сапоге вся взопрела. Очень хотелось пить. А серый свет светил перламутром, как бывает на море, – солнце зашло и заря кончилась, а вода все гладится шелком, переливается.
Вася вдохнул и закашлялся от резкого запаха. Прижал руку к рту, сдерживая кашель. В тумане у ног что-то плеснуло. 'Чему там плескать», подумал, быстро подбирая ноги, только весной и осенью, после больших дождей, течет по дну балочки узенький ручеек, а так-то просто хлябкая земля и по ней островками камыши и осока. Ни походить ни поплавать, одни комары и пиявки. Коровы, правда, ходят, но они же большие и копыта у них.
В тумане плеснуло, нарисовав на сером темный силуэт, огромный, поднявшийся над головой. И ушло. Тишина состояла из мелкого звона, еле слышного, будто вокруг много крошечных комаров и все они зудят тоненько. От этого звона дрожала спина и тянуло поворачиваться резко, вдруг кто подошел.
