Всхлипнув, Вася повернулся и уставился в изгибистые проходы среди колонн и полотнищ серого дыма. Проходы вели далеко, сквозь прозрачные стены видно было, как свисают над тропами резко очерченные ветви с незнакомыми плодами. Закричала птица, курлыкнув протяжно, и смолкла. Шорохом за полупрозрачной стеной прошли чьи-то сторожкие шаги. Мелькнули над серым острые уши.
Вася быстро спрятал порезанную руку под куртку. Шуршание удалялось и он перевел дыхание.
– Не надо бояться, нельзя, – сказал убедительно и зашарил целой рукой по земле опереться и встать. Думал о пропавшем сапоге, утонул, небось, вон глубина какая стала. Под руку попался стебель и, сминая его в кулаке, Вася поднес к лицу руку и разжал пальцы. В ладони лежал мак. Огромная головка, с фиолетовыми, собранными в кулачок лепестками. Он тронул цветок пальцем, глядя, как лепестки один за другим раскрываются, показывая сердцевину. Глянул на него из середки темный маковый глаз, моргнул два раза сонными ресницами и снова закрылся, завесил себя лепестками.
– Ты спи, спи, – сказал Вася и положил мак на землю, – я тебя нечаянно сорвал.
Приставил кончик отломанного стебля к белесой капле млечного сока, выступившей из обломка, торчащего из розетки листьев. И, чмокнув, цветок встал на место, шевельнулся, устраиваясь, и поник, досыпая. Поднялся и Вася. Огляделся вокруг уже по-новому, узнавая то, что видел с самого детства, когда бродил один по степи, шепотом разговаривая с травой и трогая пальцем крапчатые яички в спрятанных гнездах.
– Это всегда было, – сказал уверенно, – надо только привыкнуть и я разберусь. Я ведь знаю.
Скинул второй сапог, стащил и бросил куртку. Стало полегче. Понюхал воздух и нахмурился. Степь, переполненная собственным прошлым, жила, дышала и была, такой… Темной была. Наверное, ей тяжело, подумал Вася, вон сколько всего в ней. Это как мать в коробки вещи складывает и складывает, а потом коробка рраз и рвется сбоку, потому что хоть и тоненькие платья летние с платочками, да много.
«Вот тут поднимусь», задирая голову, посмотрел на склон, который был, как прежде, просто скрылся в зарослях густых деревьев. «А там или видать, или на дерево залезу, пусть только не пропадет, пока я на ветке, а то падать»…
И двинулся вверх, чутко поводя носом, радуясь, когда получалось узнать в древнем запахе тот, который свой, с детства знакомый. Слушал шорохи сельвы и разгадывал их. Вот закричал кто-то и смолк. Хоть и громко, но это просто хорек догнал мышь. Здесь у него, может, гребень по спине и сама спина размером с дом, но это он. А вот накрыла его огромная тень и пошла вверх, посвистывая ветром в перьях. Это ворона, пусть и зубы у нее на лету щелкают, но ворона, Вася ее знает, сто раз гонял от гнезд. А еще она у мамы воровала сушеные яблоки с крыши сарайчика.
Сельва ворочалась, вздрагивала, булькала варевом жизни. А сверху спускался к Васе тревожащее гудение и незнакомый резкий запах вплетался в серый туман. Он остановился и вытер пот. Что-то не так в его мире. Он стал больше, но это как раз так. Просто его не было видно раньше, а он всегда был большой и Вася это знал. И тетя Лариса знала, только молчала всегда. Посмотрит на Васю и молчит. А после угощает персиками. Но сейчас в его огромном мире появилось еще что-то. Как проснулось. И оно там, куда надо идти.
Стволы деревьев вырастали на глазах и уходили в небо, в котором звезды. А здесь, у самых корней, что змеями пересекали дорожку – светит серая мгла и от нее все видно, просто не сразу, а шаг за шагом. И получается, чтоб увидеть, надо идти. Если стоять на месте, то ничего не увидишь. А как же подарок?
Там, в «Эдеме» все в порядке, хотел он себя утешить. Там Витька, он большой и не забудет. А если забудет, может, и ладно? Тут вон что делается, а Вася все о старой фигурке, выкопанной из земли. Он ступил еще и еще. Посмотрел на извилистый ствол и задрал голову, увидеть крону в тумане. Не увидел. Только паутины свисали, покачиваясь лениво, – вон сидит у самой ветки лунный паук, размеров с кулак и брюхо у него прозрачное.
Вспомнил бронзовую девочку, что тихо спала у него в ладони, подложив руку под щеку. И подумал в первый раз о том, о чем никак не хотелось думать. Что на спине у нее, может, и правда не вырастут крылья, а так и останутся шрамы, будто ее били. Надо идти, крылья – только если дойдет. Туда, куда должен.
Сверху с холма волнами скатывался к подножию темный страх. Лениво протекал сквозь мальчика и ложился на дно балки черной стоячей водой. И в нем тут же заводились всякие. С лапками и когтями. За страхом катились волны угрозы, почти сбивали с ног. Он стоял, держась за ствол, подальше от лунного паука и, закрывая глаза, пытался придумать наговорных слов. Но слова разбегались, будто и у них лапки, быстрые. И понял, тут слов не будет. Потому что они наполовину игра, а тут игры нет.
– Шестьдесят, – сказал, оторвал потную руку от колючего ствола и сделал шаг вверх.
– Шестьдесят один! Шестьдесят два! Шестьдесят три!
