– Ноа, – сказал Витька, не обращая внимания на текущую из рваных ран под птичьими когтями кровь. И крикнул так, что из листвы дерева сорвались сонные звери, хлопая перепончатыми крыльями:
– Ноа! Так нельзя! Нет!
Карпатый стряхнул с жидких волос нападавшую с дерева труху и повернул голову, посмотрел вопросительно вверх, на деву-змею, все так же царственно неподвижную.
– Он заслужил награду, – ответила Ноа, глядя перед собой, – он просил и получил то, что обещано.
– Да я… При чем тут он? Он зверь, я про этих, тут!
– Вс-с-е – звери…
– Ноа!!!
– Ты – мастер. Делай свое дело… С-с-свое…
Подняла переливающуюся руку и жестом возобновила остановившееся на время разговора время. Снова двинулся вперед замерший было шофер-получеловек. Снова захлебываясь, захихикала в предвкушении старуха, тряся старыми грудями, подхватывая и тиская их. Опять подалась навстречу зрелищу Сирена и темные гладкие волосы свесились вдоль щек, раскрашенных белой глиной.
– А-а-а, – пыталась сказать Рита, мелькая языком в распяленном рту.
Время тянуло секунды, превращая их в прозрачную смолу. Луна светила чуть сбоку, превращая тень шедшего к ложу монстра в Приапа, влекущегося за собственным членом.
– Стой, – распорядился Яша и поднял толстую руку, унизанную костяными браслетами:
– Погодь…
Хлопнул в ладоши. И, обернувшись к Витьке, подмигнул косым глазом, засмеялся довольно, указывая на девушку. Стебли, туго захлестнувшие кисти рук, шею и щиколотки, поскрипывая и вздыхая, стали расползаться.
Генка подался вперед. Но лишь дернулся, в свете красной луны схваченный крепко таким же стеблями. Рита, почуяв, что хватка слабеет, забилась, стараясь освободиться. И Яша, завопив и притопывая, снова хлопнул в ладоши:
– Снимай! Скорее!
Тело ее ходило из стороны в сторону, дергались ноги и руки, голова билась о жесткие неподвижные листья.
– Смотри-и-и, смотри, как танцует ее страх, смотри! Разве сама она так сделает? Сними, мастер, оставь это мне, навсегда! Ты можешь. Снимай же!
Голос Яши приближался и удалялся, тело девушки билось, меняя рисунок теней, облитых багровым светом. Лианы застыли, не давая освободиться, но не сжимая намертво.
Витька смотрел… Она прекрасна, видел он, и сердце его ухало вниз и вверх, проговаривая медленные слова. Тонкие тени рисовали внезапные напряжения мышц и убегали, снова возникая в новых местах. И Витька вспомнил, в одном из своих ночных путешествий по интернету: длинная стена затерянного в джунглях храма, покрытая танцующими телами девушек со странными лицами. Утром, как ни искал, не нашел, думал – приснилось.
Огляделся, схваченный за виски догадкой. Повсюду, теряясь в мгле серого дыма, подсвеченного красным, на ложах-деревьях бились в танце страха женские тела. Он узнавал и не узнавал их. Вот Тамара, привязанная вниз лицом, с вывернутыми вверх локтями. А дальше за ней еле видна – та самая, что сахар грызла. С другой стороны – нимфетка с шальными глазами, она несколько раз попадалась ему в коридоре, будто нечаянно, смотрела зазывно и он, хмурясь, отворачивался и проходил мимо, досадуя на свой резкий мужской интерес. Виднелись в сером дыму вытянутые вверх ноги, захлестнутые петлей, руки, царапающие землю. И распяленные жесткими побегами рты, чтоб не говорили слов, отличающих их от сочных орхидей на стволах.
Видение древнего храма, чьи изображения он после пытался найти, с неутихающим сожалением о потере, наползло на глаза. Он не мог потерять еще раз! И вскинул руку с птицей, уже открывающей линзы-глаза. Под хриплый крик птицы успел подумать, что этого – нельзя, не надо, потому что это, возможно, испытание для него, проверка – человек ли.
