И понял – не сможет. Мысли, маленькие ласковые, гладили голову, затыкая мягкими пальчиками уши – потом сможет, не сейчас, не готов, потом-потом, когда-нибудь…
Внутри все рвалось, будто растаскивая его надвое, – страх кричащий о том, что нельзя туда, надо уйти! И страх, что никогда больше не попадет сюда, – потому надо туда, в глубину! Один шаг, один только! Сделать его, перейти границу, оставить свет и в темноту. Во влажное, дышащее…
Нагибаясь медленно, схватился рукой за будто мертвое колено, – поднять и переставить, вялую, как чужую ногу, из света в темноту, сделать шаг, один всего и качнуться вперед, чтоб уж второй шаг… Не упасть бы, нельзя падать…
Но снова пришел крик, не тонкий, а в голос, на все широкое небо, обрушился на голову, и толкнул сверху, заставляя покачнуться. Витька, взмахивая руками по воздуху, отталкиваясь от черного рта пещеры, падал на спину, сжавшись в ожидании острых каменных зубов в позвоночник, скользил в собственном, выступившем мгновенно поту, падал, падал…
Проснулся… Сел рывком, нашаривая край одеяла, зажмурился от лунного света. Заскользил и свалился с узкого дивана, стукнувшись локтем и плечом о ножки стола. Дзынькнула на столе упавшая рюмка, тенькнул по полу отлетевший осколок и заблестел, цепляя глаз, рассказывая о том, где, что, как…
Ворочаясь, толкнулся руками об пол, и сел, оглядываясь. Вот оно что… Заснул – на диване, в столовой, где сидели с Наташей. Вытер с лица пот. Рука тряслась. Медленно встал, нащупывая мебель, пошел было к выключателю, но вспомнив о тонком ажуре прозрачных занавесок, передумал. Двинулся в спальню, шаркая босыми ногами. Рефлектор светил навстречу, насыщая сумрак красноватым светом.
Медленные шаги, каждый – кусочек памяти. Шаг – Наташа с опущенной головой, волосы по груди длинным хвостом. Шаг – тарелка с печеньем и пятна джема на скатерти, шаг – сизый дым сигарет вокруг белого плафона с кучкой мертвых мошек… Поморщился. Надо бы прибраться со стола, а то утром хозяйка…
В окно снова ударился крик. Витька замер. Не крик, вопль, стукнулся в камни, забился в окно так, что показалось – взорвется стекло и разлетится по полу, где уже осколки от рюмки. И стихая, крик перешел в вой, в однотонное, нечеловеческое гудение, рвущее бесконечностью. Из-за гудения этого хотелось убить того, кто кричал, прихлопнуть головой о камни, лишь бы порвать звук.
Пробежали шаги, что-то стукнуло, упало, проехав по стене, где стояли прислоненные старые весла вперемешку с лопатами, загремело ведро. Мужской голос пропел с ласковой мертвой жалостью, поверх ноющего стона:
– Дашенька, Даша моя, ну-ну-ну…
И Витька, на ходу натягивая штаны, спотыкаясь и придерживая их рукой, измазанной рыжей глиной и красной кровью, кинулся к двери, поняв окончательно – не спит.
– Ноги, ноги придержи!
Витька упал на колени, заныла ударенная кость, неловко взялся за холодную голень и вцепился, когда женщину выгнуло и ноги беспорядочно забились о камни.
– Сейчас, сейчас, Дашенька…
Николай обхватил жену и, надсадно выдохнув, приподнял подмышки, прижимая к себе, потащил, покачиваясь, к распахнутой двери, откуда мерцал синий свет телевизора.
– Ноги держи, тяжело мне!..
Витька поспевал следом, поддерживая свисающие ноги. Стукнулся оземь второй ботинок. Под рукой полз змеиной шкуркой тонкий чулок.
Миновав крошечную прихожую, внесли стонущую женщину в комнату, увешанную коврами по стенам. Положили на широкий диван. Николай аккуратно уложил, чтоб не свисала, ногу в свернувшемся чулке и, неотрывно следя за движениями жены, попросил:
– Там, наверх… побеги, второй этаж, где дверь – тумбочка. Коробка железная, неси… ах, черт!
И навалился на жену, не давая скатиться с дивана. Витька отвернулся от распахнутого черного рта, из которого рвался вой, и побежал по деревянным ступенькам. Вернулся, таща в руках громыхающую коробку, медицинскую, старенькую, с двумя проволочными ручками по бокам.
– Раскрой, там шприцы. Один дай. Да скорее! Там готовое уже! Руку! Держи руку ей!
Лунный свет облизал вытянутую струной руку, запрыгали по белой коже голубые и розовые блики из телевизора. На экране скакали рядами девицы в блестящих купальниках и махал микрофоном огромный мужчина в золотом пиджаке.
