"Пройдет еще три столетия, и здесь вовсе ничего не вырастет, Эрик, — говорит прежний наставник. — У нас, конечно, могущественный флот, вот только одними кораблями сыт не будешь. Если нам придется все ввозить… мы так долго не протянем! И справедливо ли, что рядом лежит богатая страна, которая даже не использует все имеющиеся у нее земли? Разве возможно терпеть, когда кто-то один доедает последние крошки хлеба, а его богатый и чванливый сосед ходит по этому самому хлебу ногами исключительно оттого, что у него хлеба в избытке? Возможно ли терпеть сытую икоту, слыша, как наши дети плачут от голода? Ты знаешь, что такое голод, Эрик. Но даже в те жуткие дни разве не находилось людей, кто уделял тебе кусок хлеба и медную монету? Так можно ли не думать о них? Можно ли забыть их доброту?"
"Война с Олбарией неизбежна, — говорит он. — И дело не только в морских границах и побережье. У нас нет выхода, понимаешь?"
"Если мы не отберем у Олбарии солидный кусок, мы обречены, Эрик, — продолжает он. — Те люди, которые с утра до ночи тяжко трудятся, чтобы мы с тобой могли есть, пить, одеваться, все они умрут. Они, понадеявшиеся на нас, освободившие наши руки для битвы… так неужели мы предадим их?"
"Тебе поручается тяжкая миссия, — говорит наставник. — Вот только без нее нам не выжить. Сердце нашей родины стучит все слабее. Оно замерзает. И никто не протянет нам руку помощи… никто, кроме нас самих, Эрик".
Эрик помнит все эти разговоры. Их было много. Один за другим, с самого начала подготовки. Они и есть часть подготовки.
Вот только… все это правда. Ледгунд замерзает. Медленно. Так медленно, что это почти незаметно. И неотвратимо. Это тоже правда. Эрик знает. Он видел доказательство. Страшное доказательство.
Олбарийские гномы раскопали свою Петрию, и она обрушилась им на головы. В Ледгунде тоже была своя Петрия, только называлась она по-другому. Она замерзла. Совсем замерзла. Наставник водил его, показывал промозглые ледяные залы.
Гномы, не вытерпев, поднялись на поверхность. И столкнулись с людьми. Столкнулись в жаркой битве за тот самый кусок хлеба. Тощий, постный кусок. Люди выстояли. Гномов загнали обратно в пещеры, из которых те уже не выбрались. Эрик не знает, не хочет знать, как они умирали.
Вот только холоду скучно в пустых подземных хоромах. Он ползет наверх. Все выше и выше. С каждым годом он делает крошечный, почти незаметный шажок. Если не жить здесь, если не приглядываться, можно и не заметить. Не заметить промерзшую насквозь землю, которая еще недавно кормила людей. А теперь уже не накормит. Ей не суждено больше рожать. Холод забрал ее и обратно уже не отдаст. Холод никогда и ничего не отдает обратно.
С каждым годом кусок хлеба все меньше… с каждым годом все слабей надежда…
"Так ты все забыл?" — спрашивает внутренний лазутчик, проклятый маленький человечек, и Эрик впервые за долгое время не знает, что ему ответить. Потому что он прав. Можно не смотреть в глаза тем, кто снаружи, но как отвернуться, как спрятать глаза от того, кто внутри тебя?!
"И вот я отправлюсь добывать для Олбарии новую землю, чтоб она жила еще богаче… а те люди, которым действительно нужна эта земля, те люди, которым я обязан всем: едой, одеждой, кровом, мастерством… те люди просто умрут с голода… а я даже не посмотрю в их сторону… такая помеха для моего личного счастья, все эти голодающие…"
"Господи, не может же быть, чтоб
"Ты уже предал их, когда перетащил свою девушку в Олдвик", — безжалостно поведал лазутчик.
"Как?!" — ахнул Эрик.
"Ты должен был оставить ее там, где она была, — заявил лазутчик. — Тогда твоим коллегам легче было бы до нее добраться. До нее и до капитана".
"Как ты смеешь?!" — гневно вопросил Эрик.
"Что значит жизнь какой-то ничтожной девчонки, когда на другой чаше весов судьба целого государства? — вопросил лазутчик. — Твоей родины, Эрик… твоей родины."
Эрик встал, оделся и вышел из комнаты. Подошел к двери наставника и уже собрался постучать, когда услышал чуть сонный голос гнома.
— Да, Эрик, заходи… что случилось?
Помня, что наставник не один, что они с женой наверняка раздеты, Эрик вошел с закрытыми глазами.
— Эрик, — сказала леди Полли, — раз уж ты наш ученик, то мне ты все равно что родной сын, так что не стесняйся. Открой глаза, садись в кресло и рассказывай.
"Не может же быть, чтоб они не поняли… они такие хорошие…"
— Мне… нужно наставление, — запинаясь, проговорил Эрик. — Я… перестал, наверное, быть инструментом… мне хотелось бы научиться предательству.
— Вот как? — вопросил Шарц и сел в постели. — А у тебя есть причины для оного?
— Есть, — сказал Эрик.
— Что ж, как справедливо заметила моя жена — рассказывай, — промолвил гном. — Предательство — штука непростая. Тут надо действовать с умом.
Эрик вздохнул и приступил к рассказу о замерзающей родине, умирающих с голоду людях и ледяных пещерах под землей.
Эрик говорил, а Шарц думал.
Что ж, это даже не очень сложно. Подобрать нищего мальчишку и всучить ему вместе с куском хлеба эту печальную историю. Аж слезы на глазах.
