– Война – это всегда потери, Георгий. Всегда. В том числе и близких, и друзей… И все же утешением нам должно послужить то, что воины, павшие на поле боя, они ведь пали за други своя! Что есть наивысший христианский подвиг! И если мы сейчас только будем снедать тушенку, то наш балагур, посмеиваясь над нами, наблюдает за всем происходящим из райских кущ, где ни в чем нет недостатка…
Жорж, потянувшись к сапогу за трофейным ножом, лишь угрюмо спросил:
– Ты в это веришь?
Я с твердой уверенностью ответил:
– Да. Безусловно верю. А разве ты нет?
Георгий, поднявший нож над банкой в ожидании, когда она окончательно согреется, немного помолчал, обдумывая ответ, после чего честно признался:
– Не знаю. Мне нравилось бывать в церкви в детстве. Было в этом что-то необычное, возвышенное… чудесное. Но детство прошло, священники предстали перед моими глазами в новом свете – простыми грешными людьми со своими пороками… А регулярные службы стали лишь обрядом, обязательной традицией без содержания. К тому же появилось много вопросов, на которые я не нашел ответов. Так что не знаю…
– Ну… Если вопросы появились, значит, и ответы рано или поздно ты обретешь, Жорж. А что касается батюшек, так ведь они и есть простые грешные люди со своими страстями, большими и малыми… И все же они выбрали путь служения Богу, а это дорогого стоит. А потому и искушения у них более тяжелые. И как бы то ни было, они будут нести ответ за свои грехи, а мы за свои… Но при этом вообще без веры никак нельзя. Особенно здесь, в окопах…
– Может быть, ты и прав, Рома, может быть, и прав. С верой действительно легче…
Мы ненадолго замолчали, думая каждый о своем. Тушенка согрелась, и, вскрыв ножом крышку, Георгий подал банку мне первому:
– Ангелы за трапезой.
– Ангелы за трапезой…
Благодарно кивнув товарищу и поддев жирный кусок мяса ложкой, я тщательно его прожевал, после чего решился уточнить:
– Что за вопросы, которые ты задавал себе, но на которые не нашел ответа?
Георгий, в свою очередь быстро, даже жадно прожевавший свой кусок тушенки (господин прапорщик явно не знаком с техникой насыщения пищей посредством тщательного пережевывания, при котором, кстати, гораздо ярче проявляется вкус пищи), задал свой вопрос, но совершенно не тот, что я ожидал:
– Ты когда-нибудь любил, Рома? Только по-настоящему?
Обескураженный столь неожиданной сменой темы, я даже ненадолго растерялся, но после ответил совершенно искренне и честно:
– Да, любил. И люблю.
Жорж тяжело вздохнул:
– Счастливый…
– А ты сам?
– Сам не знаю…
Не удержавшись, я невольно усмехнулся:
– Какой-то ты весь неопределившийся, друг мой! Но в любви не бывает так, что ты не знаешь, любишь человека или нет. Если сомневаешься – значит, точно не любишь.
Георгий, немного помолчав, согласно кивнул, но ответил с потаенной грустью:
– Ты прав… Если сомневаешься, то это чувство невозможно назвать любовью. Н-да… Вот только знаешь, снится мне одна девица. Вроде бы чувства уже ушли – но снится… И каждый раз после этих сновидений сердце не на месте.
Прожевав очередной кусок, я с любопытством спросил:
– Ну и кто эта чаровница, являющаяся тебе в томительных любовных грехах? Какая-нибудь графинюшка или баронесса?!
Мой игривый тон Жорж проигнорировал, ответил очень серьезно, с неуловимой тоской в голосе:
– Я никому не открывался об этом в училище, Роман. Могу ли рассчитывать, что после того, как расскажу тебе, ты сохранишь мое откровение в тайне?
Едва замолчав, Георгий тут же торопливо добавил:
– Я молчал до того, молчал бы и далее, но теперь, после этого боя, чувствую просто
– Ну, друг мой… Все же исповедать тебя я могу, лишь если ты будешь при смерти – и дай Бог, чтобы такого не случилось в ближайшие лет семьдесят! Но про мое умение хранить чужие тайны можешь не беспокоиться – твоя тайна останется тайной.
Георгий, благодарно кивнул и, отложив ложку в сторону, начал быстро и сбивчиво говорить:
–
Лицо Жоржа приняло задумчивое выражение, а взгляд затуманился:
– Она вдруг оформилась на диво в ладную, тонкую в стане и гибкую как ртуть девицу со смеющимися, лучистыми глазами и тугой косой черных как смоль волос до самого пояса, и даже ниже его…
Георгий неожиданно покраснел, словно вспомнив что-то совершенно сокровенное и одновременно с тем неприличное, после чего скомкал описание девушки и тут же сменил русло разговора:
