При виде меня, влетевшего в дом с винтарем наперевес, измазанного в грязи (и со стороны наверняка похожего на какого-нибудь упыря из местного народного фольклора!), отчаянно завизжали сгрудившиеся в дальнем углу светлицы девки, да с явным ужасом на лице обернулся австрияк. Как видно, фельдфебель (судя по трем звездам на малиновой петлице) не услышал скрипа на лестнице или не придал ему значения, а теперь, оцепенев при виде врага, потерял столь драгоценные секунды жизни… Но и я, едва не растянувшись из-за обильной лужи крови, натекшей из второго офицера, труп которого все еще лежит в проходе, потерял пару секунд, чтобы восстановить равновесие. За это время унтер все же успел прийти в себя и рванулся к стоящей в стороне у стены винтовке… А я бросился за ним и, когда австрияк только схватил свой «манлихер» за ложе, я со всей силы, с размаху всадил ему в спину ножевой штык!
Как раз в момент удара фельдфебель начал разворачиваться – и клинок пропорол бочину отчаянно вскрикнувшего от боли врага. Рванув винтарь на себя, я резко, не жалея силы, вновь ударил, в этот раз всадив штык точно в живот австрийца. Последний так и не успел отпрянуть или парировать мою атаку…
Какое-то движение сзади, скрип дерева – и чувство опасности буквально обожгло со спины. Привычно доверившись солдатской чуйке, я резко присел, одновременно с тем вырвав клинок из плоти смертельно раненного фельдфебеля и разворачиваясь к лежащему на лавке офицеру…
Выстрел табельного австрийского «штайера» – надежного, испытанного временем и будущими войнами пистолета – ударил, как кажется, не очень негромко. Но девятимиллиметровая пуля впилась в деревянную стену прямо над моей головой, выбив из нее щепу. А раненный в спину офицер, белобрысый и обрюзгший, но еще довольно крепкий мужик лет сорока пяти, с перекошенным от ненависти лицом, опустил ствол пистолета, направляя его на меня…
– Schweinehund!
– Жри!
Мы выстрелили практически одновременно, но бесценный боевой опыт обращения с винтовками, полученный в реальности «Великой Отечественной», позволил мне хоть и на долю секунды, но опередить противника. Резко вскинув приклад к плечу и нажав на спуск – стреляя практически не целясь, навскидку, – я уделал фрица, попав разрывной пулей тому в грудь. Тело немца рывком дернуло на скамье, глаза его тут же безжизненно закатились, а вторая пуля «штайера» вновь ударила в стену, причем метра за полтора слева от меня.
– Ну, твою же ж… дивизию! Эй, да заткнитесь вы!
Оглушительно завизжавшие после выстрелов девки испуганно осеклись после моего окрика, а я наконец-то рванул из дома к Любаве, мельком взглянув на широкий, крепкий деревянный стол. Последний заставлен бутылками с местной сливовицей, небрежно нарезанным копченым окороком и куда более аккуратно – домашней колбасой. А кроме того, парящей картохой, варенной в мундире, ковригами ароматного, испеченного в настоящей печи хлеба да мисками, полными деревенский солений. Богато сидели офицеры! Невольно сглотнув набежавшую слюну, я остановил взгляд на простом кухонном ноже, испачканном, однако, в крови, и картинка в моей голове окончательно сложилась…
Очевидно, после прорыва позиций нашего полка господа австрийские офицеры прибыли на постой в стоящее на отшибе село – последнее располагается как бы между двух линий обороны 3-й армии. И не в глубину ее, то есть на юг, а восточнее – короче в стороне оно от линии боевого соприкосновения… С другой стороны, австрияки ничем не рисковали, ибо село русин так или иначе попало в полосу их наступления и оказалось фактически уже в тылу врага. Судя по канонаде и частой стрельбе впереди, враг сумел вклиниться в нашу оборону примерно километров на пять, может, чуть меньше – ну да не суть.
Так вот, решили австрийцы хорошенько посидеть, душевно отметив начало наступления домашней деревенской едой и крепкой сливовицей, а заодно пригласили к своему столу девок покраше. Так сказать, в добровольно-принудительном порядке… Может, за своих сестер, дочерей или невест кто и попробовал вступиться, но так ведь у русинов нет оружия, а зольдаты все с карабинами, офицерье с пистолетами. Попробуй, выступи! Хорошо, если только прикладами отметелят, а не застрелят с ходу… Ну, выпили господа крепко, закусили – потянуло на баб. И видно, Любаву в числе первых решили «ангажировать» – вот только девка в последний момент не стерпела стыда и унижения да резанула того мудака ножиком… Здесь и сейчас отношение к женской чести и невинности значительно серьезнее, чем в моем настоящем – вот и попыталась себя отстоять. Что было дальше – все на моих глазах случилось… Но почему тогда Флоки сказал, что ее повесят за «сотрудничество» с русскими?
